Самуил Махай отер слезы и со смехом опустил ладонь на плечо Плэга.
— Довольно, Арчибальд! Хотел бы я дожить до того дня, когда вы прекратите эти перебранки между собою!
Так закрылось достопамятное заседание 18 июня 3000 года.
Долго еще стояли собравшиеся группы; Готорн, Стэндертон, мадам Эфрем, Плэг, Альбарнель, Бен-Хаффа и другие теснились к Иоганнесу Баумгарту, окружили его, жали ему руку, поздравляли. Зал медленно пустел. Пошли по широким каменным ступеням вниз, мимо журчащего фонтана. Готорн и Стэндертон взяли в середку Плэга. Эта тройка напоминала два обелиска по сторонам шара. Они оживленно беседовали о предстоящих приготовлениях. Иоганнес Баумгарт следовал в некотором расстоянии с мадам Эфрем-Латур и директором Каирской обсерватории. Перед огромным парком, из которого доносились волнующие ароматы, эти трое остановились.
— Здесь я вас должен оставить, Баумгарт, — промолвил Абдул Бен-Хаффа и протянул руку молодому ученому. — Еще раз поздравляю вас! В добрый час! Надеюсь, нашего исполинского зеркала окажется достаточно, чтобы проследить вас, если вы будете лететь в освещенном пространстве, вплоть до вашей цели, и ничего нет невозможного, что в особенно благоприятных условиях будет виден даже ваш отлет с луны, ибо теоретически мой инструмент должен показывать на луне предметы приблизительно в двадцать метров диаметром! Не забудьте навестить меня перед от'ездом. Вы у меня увидите кое-что достойное удивления. По прямо-таки гениальной идее моего коллеги Фоортгойзена, нами сооружается инструмент, о котором не смели даже мечтать астрономы прошлых веков, и который осмеяли несколько лет тому назад наши лучшие оптики. Ну, прощайте!
— Еще раз благадарю вас, Бен-Хаффа, за ваше внимание и благоприятный для меня отзыв! Я приеду посмотреть ваше сооружение и взглянуть в самый могущественный телескоп на тот мир, к которому стремлюсь…
— Вы будете у меня дорогим гостем!
Они расстались.
Иоганнес Баумгарт шел рядом со своей спутницей по чудесным аллеям и цветникам огромного парка вслед за другими знакомцами, с которыми он условился пообедать вместе в приморском отеле. Кругом царила глубокая тишь. Солнце было слегка затуманено, но в атмосфере царила гнетущая духота, и с низко нависших веток еще капали остатки недавно прошедшего дождя. Под лиственной крышей стоял одуряющий аромат, он усыплял, укачивал. Немец испытывал тяжесть в мозгу и во всем теле — он был непривычен к тропическому климату.
Его хорошенькая спутница молчала, но он с необычайной силой чувствовал ее породистую и волнующую женственность среди волн ароматов; легкий шелест ее платья звенел у него в ушах, отдаваясь причудливым ритмом. Он снял свою легкую мягкую шляпу и провел рукой по лбу.