— Тебе что — поговорить захотелось? — строго спросил Чайкин. — Все равно от нас не много узнают. Будем молчать, как стенка.
— Это уж как есть, — согласился Сунцов и перешел на шопот: — Я это к тому… Нас бы только на палубу вывели. Там мы часовых за горло, а сами — за борт.
— Разве ж доберешься до «Авроры»! Ночь, ни зги не видать, — усомнился Чайкин.
— А вдруг посчастливится? — стоял на своем Сунцов. — До нашей «Авроры» мили две, не более. Доплыть можно… А если фрегата сейчас в темноте не видно, до берега доберемся, а оттуда уже к «Авроре» на лодке. Вы как считаете, ваше благородие?
— План ваш одобряю! — обрадованно проговорил Оболенский. — Если вас на палубу вызовут, надо будет рискнуть.
— Да как же мы вас одного в беде покинем? — запротестовал Чайкин.
— Вместе плавали, вместе и кончину примем, — добавил Сунцов.
Сердце у Николая болезненно сжалось. Ему захотелось по-братски обнять матросов, которые так просто отказывались от спасения, чтобы только не оставить товарища в беде.
— Спасибо, братцы! — растроганно проговорил Оболенский. — Не забуду я этого. Спасибо! Только, я думаю, надо вам бежать отсюда, если удастся, предупредить капитана Изыльметьева. Скажите ему, что завтра утром враги замышляют напасть на «Аврору». Потом англо-французская эскадра направится к Петропавловску. И еще скажите капитану: не осрамил я изменой корабль. Всем товарищам поклонитесь. Матросы молчали. Слышно было, как тяжело вздохнул Чайкин, скрипнул зубами Сунцов.
Потом оба матроса пошептались между собой, очевидно решая, как быть, и гадая, позовут их на допрос или нет.