Барскій, тоже порядочно пошатываясь, вошелъ по лѣстницѣ въ свою квартиру. Прислушиваясь къ отдаленному гулу колоколовъ, благовѣстившихъ къ заутрени, музыкантъ раздѣлся и легъ въ постель. Возбужденный виномъ, организмъ его, словно машина въ которую ребенокъ всунулъ посторонній гвоздь, принялся работать чепуху. То сердце вдругъ замретъ, и налетитъ минута безотчетной тоски, такой тоски что, кажется, никогда, ничѣмъ отъ нея не отдѣлаешься; то вдругъ припомнится дешевая острота собесѣдника и нападетъ неудержимый смѣхъ; то воспаленный мозгъ явитъ полусоннымъ очамъ морщинистое, желтое лицо старухи; то кровь подхлынетъ къ мозгу, вспомнится, ни съ того, ни съ сего, вычитанная гдѣ-то, когда-то, мысль, и умъ, подхвативъ ее, примется любоваться ею, какъ ребенокъ отыскавшеюся за шкафомъ старою игрушкой.
-- Нѣтъ, не уснешь, должно-быть, произнесъ Барскій, поднявшись на постели.
Въ окнѣ краснѣла заря; въ комнатѣ выступили утонувшія было въ ночной темнотѣ вещи. Музыкантъ вспомнилъ что такая минута уже была у него разъ въ жизни; также вотъ точно не спалось ему; какъ теперь поднялся онъ за постели, и первое что увидалъ, красную полосу зари въ окошкѣ. "Да, это было", вспоминалъ онъ, опершись локтемъ, на подушку, "было въ тотъ день какъ подарила мнѣ графиня скрипку, какъ въ первый разъ игралъ я за ней съ Елизаветой Николаевной. Вотъ не угодно ли. Люблю; меня любятъ; и талантъ, говорятъ добрые люди, есть у меня. А руки связаны. Правда, говорятъ, возьметъ свое. Куда ей; двѣ тысячи душъ, милліонъ денегъ, и подъ каблукъ ее. Продастъ и купитъ куча золота тебя, хваленая, да рѣдко видимая правда. Вотъ хоть бы давича. Я, говоритъ, вырву твою скрипку; и вырветъ. Ты эта тряпка, говоритъ; и правъ, да какъ же я не тряпка? Не знаю съ чего я расхрабрился такъ. Богъ вручилъ мнѣ.... Колотись лбомъ, жди помощи, а сила здѣшняя швырнетъ тебя туда вонъ, за порогъ, какъ тряпку."
И память, будто фигляръ, лѣниво повертывая желѣзную ручку райка, показывала длинную вереницу лицъ, картинъ, знакомыхъ всякому. А вотъ, извольте посмотрѣть, идетъ голодная жена, босые дѣти за простымъ гробомъ учителя; его заѣли люди. А вотъ лежитъ въ холодной комнатѣ скрипачъ въ чахоткѣ, полученной имъ за черствый кусокъ хлѣба; старуха мать шьетъ новую рубаху чтобы прилично снарядить сына въ дальнюю и, слава Богу, невозвратную дорогу. А вотъ поруганную Ловеласомъ богачемъ красавицу ведутъ въ домъ сумашедшихъ добрые люди; хохочетъ дѣвушка, сбросивъ соломенную шляпу съ головы и разметавъ по плечамъ роскошныя пряди черныхъ какъ смоль волосъ. А вотъ...
Ну, будетъ, надоѣлъ фигляръ. На, вотъ, тебѣ, и проходи со своими всѣмъ извѣстными лубками; еще еслибы новенькіе, а эти, братъ, давно намъ приглядѣлись.
-- Захаръ Петровичъ; вотъ такъ спитъ; Захаръ Петровичъ, говорилъ, довольно безцеремонно толкая заснувшаго музыканта, блѣдный, высокій человѣкъ съ усами. Спящій проснулся, вглядѣлся въ знакомое лицо стоявшаго предъ нимъ человѣка и узналъ въ немъ барскаго камердинера.
-- Что вамъ? спросилъ онъ, протирая глаза.
-- Пожалуйте къ барину.
Музыкантъ всталъ, наскоро умылся и сталъ одѣваться.
-- Кажется, въ Москву васъ отправляетъ, началъ камердинеръ, закуривъ папиросу.