-- Переданъ, переданъ; не безпокойтесь, отвѣчалъ одинъ изъ субъинспекторовъ.-- Переданъ тамбуринъ.
-- Помилуйте, развѣ мы не имѣемъ права, началъ кто-то въ толпѣ.
-- Имѣете, и тамбуринъ ужь тамъ, перебилъ субъинспекторъ.-- Понимаете, у нея.... Вотъ она сейчасъ, говорилъ онъ, боязливо поглядывая на толпу студентовъ обступившихъ Корнева.
-- Не позволяютъ передать? спрашивали нѣкоторые изъ стоявшихъ позади.
-- Переданъ давно, господа, успокойтесь, отвѣчалъ, усиливая голосъ, субъинспекторъ.-- Переданъ вашъ тамбуринъ.
-- Да это не нашъ; это даритъ ей публика, замѣтилъ кто-то въ толпѣ студентовъ.
-- Согласенъ, отвѣчалъ субъинспекторъ.-- Кто бы ни дарилъ, но.... переданъ.
Оркестръ заигралъ. Всѣ усѣлись.
-- Это чортъ знаетъ что.... Представьте.... послышался въ первыхъ рядахъ голосъ Корнева.
Занавѣсъ поднялся. Изъ-за кулисъ вылетѣла Сильфида, но уже въ испанскомъ желтомъ, прошитомъ черными арабесками, короткомъ платьѣ; въ рукахъ у нея блестѣлъ золотой ободокъ тамбурина. Лучаниновъ вскочилъ съ кресла. Залъ загремѣлъ; и подъ этотъ громъ, то ударяя въ лайку тамбурина, то повертывая его надъ головой, будто празднуя побѣду искусства надъ кознями завистниковъ, рѣзвилась упоенная общимъ восторгомъ артистка. Не слышно было музыки; да и не надо было ея. "Вотъ она! Гу....у...", гудѣлъ театръ; букетъ за букетомъ летѣли на сцену, танцовщица носилась, а молодежь.... Но трудно отдать отчетъ, даже теперь, что было въ эти минуты съ молодежью. "Вѣдь это молодая жизнь", кричали одни. "Ундина," толковали другіе. "Нѣтъ, жизнь сама, господа; жизнь наша молодая."