-- Гость дорогой, встрѣтила его, выбѣжавъ на крыльцо, худощавая, лѣтъ сорока, крестьянка. Она бросилась обнимать пріѣзжаго.-- Серафима...
Изъ сѣней вышла на этотъ зовъ красивая баба лѣтъ двадцати трехъ, молочная сестра Лучанинова. Молодые люди поцѣловались.
-- Шши, проклятыя, кинулась кормилица на куръ, пробиравшихся въ отворенную дверь избы; куры разбѣжались съ клектомъ, похожимъ на выраженіе негодованія, вѣроятно на дурное обращеніе хозяйки.-- Самоварчикъ, хлопотала между тѣмъ кормилица, стирая съ давокъ пыль и убирая прялку.-- Сюда вотъ, говорила она, усаживая въ передній уголъ гостя.-- Серафимушка.
Накрывъ салфеткой столъ, она пристально посмотрѣла, подперши худощавое лицо свое, на Лучанинова, и вдругъ, кинувшись ему на шею, горько зарыдала.
-- Ну вотъ, говорилъ вошедшій въ избу мудъ.-- О чемъ ты это? Чѣмъ бы радоваться.
-- Онъ знаетъ о чемъ, отвѣчала кормилица, сѣвъ подлѣ Лучанинова и продолжая плакать.
Молодая женщина, отвернувшись къ печкѣ и подкладывая въ самоваръ лучинки, тоже плакала. Владиміръ Алексѣевичъ сидѣлъ за столомъ, подперевъ обѣими руками голову; ему хотѣлось самому заплакать, но слезъ не было; голова горѣла какъ въ огнѣ; изба, по временамъ, ходила кругомъ; онъ чувствовалъ что того гляди заговоритъ безсмыслицу.
-- Что это у тебя голова-то какая горячая? испуганно спросила кормилица, пощупавъ ему лобъ.-- Знать простудился вчера. Гляди, не захворай.
--Ужь ты, Владиміръ Алексѣичъ, больно-то не убивайся; утѣшалъ мужикъ, присѣвъ на лавку.-- Всѣ тамъ будемъ. Что дѣлать-то?
Дочь кормилицы подала самоваръ и чашки. Кормилица принесла кринку со сливками и принялась разливать чай. Лучаниновъ пилъ молча чашку за чашкой.