-- Не знаю ничего, отвѣчалъ Лучаниновъ.-- Вздоръ это, вѣроятно, враки.
-- То-то... А у насъ на селѣ толкъ... Отбитъ тоже зря не дадутъ... Мало бы что онъ... Мы исконные ваши, говорилъ мужикъ, недовѣрчиво поглядывая на Лучанинова.
-- Пустяки; не вѣрьте, сказалъ Лучаниновъ, стегнувъ возками и крупною рысью пуская лошадь къ деревнѣ.
Обогнувъ прудъ съ широкою прорубью, у которой колотила валькомъ какія-то тряпки баба, Лучаниновъ проѣхалъ вдоль широкой улицы, и повернувъ налѣво, въ другой посадѣ, остановился у угольнаго двухъ-этажнаго деревяннаго дома съ размалеванными ставнями и широкими, рѣзными воротами. Въ волоковое окно выглянула и тотчасъ скрылась голова молодой крестьянки; изъ воротной калитки вышелъ высокій, рыжеватый мужикъ, лѣтъ сорока.
-- Дома кормилица? спросилъ Лучаниновъ, унимая возжами расходившуюся темногнѣдую свою лошадь.
-- Дома, родимый. Милости просимъ, отвѣчалъ мужикъ.
Это былъ мужъ кормилицы.
-- Возьми, братъ, лошадь; привяжи хоть здѣсь къ кольцу, а то за дворъ введи; пуглива она, сказалъ Лучаниновъ, выходя изъ саней и привязывая къ передку возжи.
-- На дворъ введу, вѣрнѣе; отвѣчалъ крестьянинъ, отворивъ ворота и взявъ подъ устцы храпѣвшаго коня.
Лучаниновъ вошелъ въ калитку и поднялся на высокую, крутую лѣстницу.