-- Прощай, Володимеръ Алексѣичъ, говорила, махая шапками, толпа.-- Хлопочи. Гляди, ворочайся.
Въ толпѣ собравшихся у ограды женщинъ стояла дѣвушка лѣтъ шестнадцати въ темвосиней суконной шубкѣ. Лучаниновъ, высунувшись изъ возка, взглянулъ на нее. Крестьянка быстро отвернулась и начала шутить съ наблюдавшими ее подругами. Наконецъ заложенная гусемъ тройка тронулась, загремѣвъ бубенцами; возокъ, быстро проѣхавъ вдоль села, понесся по проселку усажевному елками.
-- Къ кормилицѣ прикажете заѣхать? спросилъ Петруша, сидѣвшій рядомъ съ Лучанивовымъ.
-- Нѣтъ, не поѣду. Тяжело, отвѣчалъ Лучаниновъ, отвалясь въ уголъ возка и завертываясь въ шубу.
-----
На третьей станціи возокъ былъ брошенъ, и Лучаниновъ ѣхалъ на перекладной; платя но рублю, по два ямщикамъ за чай, онъ летѣлъ сломя голову по испортившейся, мартовской дорогѣ. А все ему казалось что онъ медленно подвигается впередъ. "Скорѣй, скорѣй, братъ", говорилъ онъ ямщику, замѣтивъ что усталая тройка бѣжала рысью. Ямщикъ подбиралъ возжи, и тройка снова неслась во весь опоръ по лужамъ; брызги и комки талаго снѣга летѣли прямо въ лицо сѣдокамъ. Петруша робко поглядывалъ за горящее лицо сидящаго съ нимъ рядомъ барина. На послѣдней станціи Лучаниновъ встрѣтилъ Барскаго; онъ ѣхалъ изъ Москвы въ помѣстье. Пока перекладывали лошадей, Лучаниновъ разказалъ музыканту о смерти отца, болѣзни брата. Барскій отвѣчалъ что уже знаетъ о смерти Алексѣя Андреевича отъ Корнева.
-- Да, я велѣлъ Петрушѣ, помню, увѣдомить Григорья Сергѣевича. Здоровъ ли онъ? перебилъ Лучаниновъ.-- Все это нужно, если мнѣ суждено быть писателемъ, съ какою-то торжественностью произнесъ онъ.-- Такъ нужны были вамъ несчастья, для того чтобы вы умѣли плакать на вашемъ инструментѣ.
-- Вы знаете что Гоголь умеръ? спросилъ Барскій.
-- Что вы? Гоголь? Боже мой, это какой-то праздникъ смерти, вскрикнулъ почти, вскочивъ со стула, Лучаниновъ.
Барскій, замѣтивъ ненормальное состояніе его, не радъ былъ что сообщилъ ему эту новость.