-- Боже мой, Гоголь, повторялъ Лучаниновъ, въ раздумьѣ расхаживая по комнатѣ.-- А это знаменательно.
Музыкантъ ясно увидалъ что Лучаниновъ въ горячкѣ и подумалъ: "ужь не воротиться ли мнѣ?" Онъ вышелъ въ сѣни и поговорилъ съ Петрушей.
-- Владиміръ Алексѣичъ, я ворочусь съ вами въ Москву, обратился онъ къ нему, входя въ избу.
-- Благодарю васъ, отвѣчалъ Лучаниновъ, угадавъ мысль его;-- нѣтъ, ради Бога; я разстроенъ, но здоровъ; самъ докторъ мнѣ сказалъ что у меня желѣзная натура. Меня кормила не Француженка, а русская крестьянка.
Обнявъ музыканта, онъ сѣлъ въ сани.
-- На водку рубль, но чтобы.... Понимаешь? сказалъ онъ ямщику, выѣвжая со станціи.
-- Смекаемъ, отвѣчалъ, кашлянувъ значительно, молодой ямщикъ; онъ, вѣроятно, полагалъ что везетъ кутилу-купчика, протирающаго глаза отцовскимъ деньгамъ.-- Дай только въ поле выбраться, колѣно сдѣлаю; отъ станціи нельзя, содержатель бранится.
Выѣхавъ за деревню, онъ пронзительно свиснулъ и пустилъ что есть духу свѣжую тройку.
-- Вотъ такъ, произнесъ Лучаниновъ, поправивъ чуть было не слетѣвшую съ головы невысокую армянку.
Было часовъ одиннадцать вечера, когда путники подъѣхали къ воротамъ Лучаниновскаго дома.