Поваръ зажегъ свѣчи въ кабинетѣ и растопилъ каминъ. Лучаниновъ умылся и надѣлъ халатъ.
-- Ты ложись спать, сказалъ онъ, отпуская одурѣвшаго съ дороги Петрушу.-- Завтра утромъ мы выѣдемъ.
Мальчикъ, взявъ платье, вышелъ. Войдя наверхъ въ свою комнату, онъ сбросилъ полушубокъ, не раздѣваясь кинулся за постель и тотчасъ же заснулъ; такъ утомили его быстрая ѣзда и ухабистая дорога. Лучаниновъ усѣлся къ письменному столу, досталъ изъ мѣшка золотообрѣзную съ застежкой книгу и написалъ въ ней: "Гоголь умеръ." За этимъ онъ набросалъ еще нѣсколько строкъ; закуривъ папиросу, онъ прочиталъ ихъ, зачеркнулъ, бросилъ перо и пересѣлъ къ камину. Лучаниновъ нѣсколько разъ давалъ себѣ слово вести дневникъ и не сдерживалъ.
Не во гнѣвъ романистамъ, заставляющимъ своихъ героевъ высказывать въ дневникахъ свои ежедневныя и даже ежечасныя чувствованія и мысли о только что совершившемся,-- врядъ ли человѣкъ способенъ сказать что-нибудь дѣльное даже о новости сейчасъ до него долетѣвшей. Такъ, стоящему на горѣ, во влагѣ плывущаго облака, не видать формы какую приняло оно; онъ чувствуетъ только что платье его влажно; лишь спустившись къ подошвѣ или поднявшись за самую вершину горы, онъ разглядитъ длинную, заостренную съ концовъ сѣрую полосу медленно плывущаго пара. Такъ точно, только отдалясь извѣстнымъ пространствомъ времени отъ событія, способенъ человѣкъ уразумѣть смыслъ его, сказать о немъ дѣльное слово. Поэтому всѣ покушавшіеся писать дневники или вели голый перечень событій, или оставляли приготовленныя тетрадки чистыми.
Черезъ полчаса вошелъ въ комнату Корневъ. Послѣ объятій, друзья усѣлись у стола подлѣ камина. Поваръ подалъ имъ чай и приготовилъ ужинъ.
-- Чѣмъ болѣе я всматриваюсь въ нравственныя черты, вспоминаю жизнь моего отца, тѣмъ больше люблю его, тѣмъ больше ему удивляюсь, произнесъ не нормальнымъ, торжественнымъ тономъ Лучаниновъ.-- Я не умѣлъ цѣнить его.
-- Однако это ужасно; изъ владѣльца трехъ тысячъ душъ сдѣлаться.... началъ было Корневъ.
-- Богъ съ нимъ съ богатствомъ, перебилъ Лучаниновъ.-- Мнѣ грустно разставаться съ крестьянами какъ съ друзьями, какъ съ семьей своею,-- Я ихъ всегда любилъ, а похороны отца скрѣпили эту связь мою съ ними на вѣки. Они мои; я ихъ; и насъ не разлучатъ, повѣрь, двадцать Тарханковыхъ. Мнѣ только эта связь и дорог а.... Жаль уголка, конечно, гдѣ родился я, гдѣ выросъ, гдѣ прахъ моихъ.... Положимъ, прахъ.... Душой я вѣчно съ ними, но.... Жаль гнѣзда роднаго, окончилъ онъ вздохнувъ,-- а прочее....
Лучаниновъ махнулъ рукой и прошелся нѣсколько разъ по комнатѣ. Корневъ, противъ обыкновенія, былъ неразговорчивъ.... Онъ тоже стоялъ въ облакѣ.
-- Однакожь, какой подлецъ долженъ быть этотъ Тарханковъ, отрывочно воскликнулъ онъ послѣ получасоваго молчанія.