-- Ахъ, да; когда хоронятъ Гоголя? спросилъ Лучаниновъ.
-- Сегодня схоронили.... Студенты несли до кладбища.... Я былъ, отвѣчалъ Корневъ.-- Ты слышалъ, онъ вѣдь сжегъ вторую часть Мертвыхъ душъ?
-- Да, слышалъ, отозвался Лучаниновъ.... Но, знаешь что.... Всему есть время. Намъ, обществу, надо задуматься, и сильно, надъ первымъ томомъ Мертвыхъ душъ. Изобразивъ свѣтлые образы, онъ бы ослабилъ впечатлѣніе, то впечатлѣніе которое Мертвыя души произвели на Пушкина. Одинъ вѣдь Пушкинъ задумался и спросилъ: "неужто такова наша Россія?" А мы? Мы потѣшались стукомъ щетки слетѣвшей сб стола, отъ того что припрыгнулъ Чичиковъ; забавлялись надъ подгулявшимъ Селифаномъ, когда онъ называлъ лошадей секретарями. Мы, вѣдь, не раскусили, не поняли глубокаго смысла поэмы.
Просимъ припомнить читателя что это говорилось въ началѣ пятидесятыхъ годовъ нашего столѣтія.
-- А рано умеръ, сказалъ Корневъ.
-- И какъ напали на него за его "Переписку съ друзьями!" продолжалъ Лучаниновъ.-- Положимъ что тамъ есть мѣста обличающія больнаго человѣка, но такъ обругать.... И потомъ мы же, мы сами наивно спрашиваемъ другъ друга: отчего это такъ рано умираютъ на Руси такіе люди? Мы позабыли что такіе люди глубже вдвое, вдесятеро глубже чувствуютъ. Зачѣмъ онъ сжегъ вторую часть? Да, надо было сжечь.
Корневъ не узнавалъ своего пріятеля; глаза Лучанинова горѣли. "Горячка," думалъ Корневъ. Но не было сумашедшаго огня въ этихъ глазахъ; въ нихъ было скорѣе выраженіе какое бываетъ у человѣка случайно отгадавшаго смыслъ слова надъ которымъ долго, усиленно и тщетно ломалъ онъ голову. И вдругъ, въ одно мгновеніе онъ понялъ: "вотъ что это значитъ".
-- Знаетъ что, Лучаниновъ, началъ Корневъ, желая заставить говорить пріятеля, чтобъ изъ рѣчей его разъяснить себѣ горячка это, или просто восторженное настроеніе.-- Знаешь что? пиши.
-- Не буду я писать, отвѣчалъ Лучаниновъ,-- до той поры пока не увѣрюсь вполнѣ что стою твердо, на незыблемой почвѣ. Слово! Ты шутишь словомъ? Чѣмъ сильнѣе талантъ, тѣмъ онъ опаснѣе, тѣмъ тяжелѣй отвѣтъ за вѣтреное слово; восторженно заговорилъ Лучаниновъ.-- Ты долженъ знать, ты знаешь, какъ глубоко западаетъ въ душу образъ созданный художникомъ; онъ посильнѣе всякаго нравоученія; а говорить: "пиши". Ты знаешь сколько помысловъ святыхъ и грѣшныхъ образъ способенъ возбудить, поднять въ душѣ созерцателя. Насколько нравственъ, чистъ художникъ, на столько чисто будетъ впечатлѣніе рожденное его твореньемъ. Не говорю уже о томъ, когда художникъ намѣренно вздумаетъ, безъ совѣсти, отравлять ядомъ ближняго; тогда онъ долженъ вспомнить, что есть судъ, здѣсь на землѣ, судъ всякой вещи; что изъ любви къ отравленнымъ, въ одинъ день, всемогущая рука расколетъ въ дребезги его нечистую палитру. И испытаетъ онъ то страшное безсиліе, тѣ тяжкія минуты, когда задыхаешься отъ желанія творить, а между тѣмъ бездѣйствуетъ творческая сила. Минуты тяжки; каковы жь года такого состоянія, десятки лѣтъ?... А совѣсть? Чѣмъ заглушить ее? Каково будетъ слушать, да на краю могилы, можетъ-быть, тебѣ ея безпощадныя рѣчи?
Корневъ не узнавалъ пріятеля; не только въ словахъ, но въ самомъ голосѣ, въ жестахъ была какая-то опасная торжественность.