Лучаниновъ тоже замолчалъ; глаза его горѣли; онъ то садился къ столу, то вскакивалъ и ходилъ по комнатѣ, поминутно потирая лобъ и виски ладонью. Уже свѣтало когда пріятели разстались. Корневъ ушелъ. Заспанный поваръ убралъ со стола, и уложивъ на диванѣ барина, вышелъ изъ кабинета.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
I.
Въ темную мартовскую ночь, звеня колокольцомъ, летѣла почтовая тройка. На мутномъ фонѣ облачнаго неба вырѣзывался силуэтъ молодаго человѣка въ тулупѣ съ татарскимъ воротникомъ, въ остроконечной, низенькой, изъ черныхъ смушекъ, шапкѣ. Положивъ ему на колѣни обнаженную голову, лежалъ мальчикъ лѣтъ шестнадцати и крѣпко спалъ. Ямщикъ, въ напяленномъ сверхъ полушубка сѣромъ армякѣ нараспашку, похожъ былъ скорѣе на хищную птицу, распустившую крылья надъ присѣвшею отъ страха жертвой чѣмъ на человѣка. Да и вся тройка, съ разметавшими косматыя гривы конями, съ поднявшеюся на санномъ задкѣ отъ вѣтра и движенія кошмою, скорѣе походила на крылатаго змѣя-горынича чѣмъ на тройку. Дождь лилъ какъ изъ ведра, но молодой человѣкъ въ тулупѣ будто не замѣчая непогоды, бодро сидѣлъ въ саняхъ, поминутно уговаривая ямщика прибавить ходу.
-- И то ужь, ваше благородіе, стараюсь, отзывался, поднимая высокій воротникъ кафтана, ямщикъ;-- да вишь ты какая непогодь.
Иногда сани со всего розмаха попадали въ зажору; лошади, очутившись вдругъ по брюхо въ водѣ, заминались, но ямщикъ стегалъ, и тройка, выбравшись изъ зажоры, снова летѣла по расплывшемуся снѣгу. Платье на сѣдокахъ и войлочная кошма были хоть выжми, по молодой путникъ, въ которомъ, можетъ-быть, читатель узналъ Владиміра Лучанинова, казалось, не чувствовалъ ни дождя, ни вѣтра, игравшаго гривами коней и кошмою.
-- Далеко ли до станціи? спросилъ онъ.
-- Версты двѣ надо быть, отвѣчалъ ямщикъ.-- Стой, что такое? произнесъ онъ, вдругъ осадивъ тройку.
-- Что? спросилъ Лучаниновъ.
Ямщикъ, поглядѣвъ съ минуту впередъ, протяжно свистнулъ и произнесъ: "Вотъ тебѣ баба и Юрьевъ день. Ходу нѣтъ дальше."