Болѣе всѣхъ этотъ, счастливый для Тарханкова, исходъ дѣла поразилъ честную душу Барскаго. "Что жь это?" думалъ музыкантъ. "Гдѣ же правда? Для чего это нужно судьбѣ завалить по уши богатствомъ одинокаго скрягу и лишить родоваго добра людей молодыхъ, прекрасныхъ, которые, увѣренъ я, были бы полезны и другимъ, ставъ богачами? Тутъ я не вижу разума." Будто отвѣтомъ на эти думы было полученное неожиданно Барскимъ письмо отъ Владиміра Лучанинова. Конвертъ былъ подпечатанъ. Письмо было адресовано въ городской домъ и передано старику Сидорычу камердинеромъ.
"Звукъ и слово сродни," писалъ Лучаниновъ. "Кромѣ личныхъ свойствъ вашихъ, должно-быть, это родство привязываетъ меня къ вамъ. Часто я о васъ думаю; никогда не слыхалъ я вашей игры, а почти слышу ее; я знаю какъ вы играете, потому что знаю васъ. Я не присяжный литераторъ, но люблю словесность; жду многаго отъ слова; звукъ родной братъ ему. Вы слышали, вѣроятно, что мы лишились отцовскаго имѣнія. Я часто думаю: быть-можетъ, это къ лучшему. Теперь изъ меня можетъ скорѣе выйти что-нибудь путное. Не примите это за фразу, не подумайте что я рисуюсь. Это истина. Никто при средствахъ не способенъ такъ разлечься и дѣлать вздоръ какъ я. Вы видѣли немного мою студенческую жизнь. Что это? Развѣ не грѣхъ такъ швырять небольшіе, положимъ, таланты духовные и большіе матеріальные? И сдѣлался бы я не такимъ еще; хуже бы сдѣлался, получивъ огромное наслѣдство; тамъ, въ университетѣ, не давалъ мнѣ совсѣмъ опошлѣть голосъ науки, все-таки долетавшій до меня, какъ я ни затыкалъ отъ него уши. Теперь этого бы не было. Итакъ, отъ сердца, искренно повторяю: быть-можетъ, это къ лучшему. Теперь о музыкѣ...."
"Такъ-то такъ," подумалъ Барскій, "да не доняла бы бѣдность? Страшна она для всѣхъ; а человѣку привыкшему къ довольству еще труднѣе съ ней ужиться."
"Собираете ли вы русскія пѣсни? (говорило далѣе письмо) въ нихъ сила лежитъ могучая. Ничто неспособно такъ тронуть, разбудить спячку, какъ наша русская пѣсня; она вѣдь за душу беретъ; не отдѣлаешься отъ ея силы; неотразимо дѣйствуетъ она на сердце. Ея не оцѣнили музыканты наши, а она, рано ли, поздно ли, войдетъ въ великій міровой гимнъ. Вспомните девятую симфонію Бетговена, на оду къ радости; припомните въ концѣ, гдѣ всѣ національности, сливаясь въ одинъ стройный хоръ, гремятъ два великія слова; "братья, Отче." Какъ бы можно было предъ этимъ хоромъ, гдѣ изображаетъ Бетговенъ земное веселье, примѣнить нашъ русскій хороводъ! Какой роскошный, пестрый звонъ можно поднять этою смѣсью женскихъ, дѣвичьихъ и мужскихъ голосовъ! Прелесть контраста (выражаюсь какъ ремесленникъ) хоровода съ церковнымъ пѣніемъ вы, какъ музыкантъ, сознаете и почувствуете глубже меня, конечно. Попытайтесь-ка. А главное, собирайте пѣсни. Пѣсня зерно, изъ котораго выростетъ роскошное древо нашей народной музыки. А что подѣлываетъ мальчикъ-гобоистъ, степной Бетговенъ, какъ назвалъ его мой брюзга пріятель? Помните, въ Васильевскомъ на мезонинѣ? Прощайте, можетъ-быть надолго. Я былъ боленъ горячкой. Поправившись, ѣду въ Италію, прямо отсюда; недѣли черезъ двѣ надѣюсь выѣхать. Братъ мой выздоровѣлъ и теперь у меня. Изъ Италіи напишу вамъ. Мой адресъ -- въ Римъ, на банкира F. Прощайте.
"Вашъ В. Лучаниновъ."
Внизу былъ выставленъ городъ въ которомъ заболѣлъ Лучаниновъ.
"О собираніи русскихъ мотивовъ", думалъ Барскій и самъ, но недоумѣвалъ какъ за это приняться. Разъ зазвалъ онъ къ себѣ во флигель кузнеца, запѣвалу въ хороводѣ, но въ отвѣтъ на просьбы музыканта спѣть что-нибудь кузнецъ только ухмылялся. "Ты, я вижу," говорилъ онъ, неистово затягиваясь папиросой, "посмѣяться хочешь. Наши пѣсни, знамо дѣло, мужицкія." Кромѣ подобныхъ неудачъ, окружающій холодъ, безучастье среды остудятъ какой угодно жаръ, какую угодно любовь къ дѣлу. Какъ теплый воздухъ для тропическаго растенія, нужна хоть малая доля участія для всякаго таланта; безъ него гибнетъ онъ, какъ вянетъ безъ тепла южное, роскошное растеніе. Даже скрипка опостылила Барскому, меньше и меньше его занимала. Охотнѣе училъ онъ гобоиста; мальчикъ дѣлалъ успѣхи; играя порядочно на скрипкѣ, онъ смѣшилъ Барскаго, подражая звуку пастушьихъ рожковъ, скрипу воротъ, прилаженному имъ къ пѣснѣ; "ты поди, моя коровушка, домой". Павелъ Ивановичъ, занятый хлопотами по имѣніямъ и предводительствомъ, мало обращалъ вниманія на свою музыку. Въ губернскомъ городѣ появился какой-то фокусникъ; послѣ перваго же представленія онъ смѣнилъ Барскаго во вниманіи общества. Палашовъ изрѣдка, правда, вспоминалъ о необыкновенной игрѣ музыканта при встрѣчахъ съ частнымъ приставомъ; но прибывшій въ городъ ремонтеръ, старый пріятель Палашова, усадилъ и его въ плотную за зеленое сукно и карты.
Тихо и вяло текла жизнь Барскаго; сегодня какъ вчера, завтра какъ сегодня; утромъ возня съ оркестромъ, скучнѣйшія занятія съ двумя пѣвицами, изъ которыхъ одна не имѣла ни малѣйшаго музыкальнаго слуха. Потомъ обѣдъ, сонъ, чтеніе газеты вечеромъ, или игра въ "короли" и "въ свои козыри" съ прикащикомъ. Изрѣдка заходилъ къ Барскому во флигель помолчать или прочесть газету Василій Семеновъ, но въ послѣднее время и тотъ, начавъ пить "до чертей", прекратилъ свои рѣдкія посѣщенія. Изъ Петербурга писемъ не было, что не мало тревожило Барскаго. Онъ писалъ чуть не каждую недѣлю по пріѣздѣ изъ Москвы, и наконецъ пересталъ, не получая ни на одно письмо отвѣта. Отъ скуки, онъ бродилъ то со взятою у прикащика двустволкою, то безо всего по лѣсу. Однажды, это было въ концѣ мая, Барскій отправился утромъ часовъ въ десять въ лѣсъ. Было воскресенье; утро было ясное; свѣжая зелень березокъ благоухала въ рощѣ; молодая, свѣжая трава такъ и манила лечь. Барскій улегся подъ кустомъ на берегу ручья бѣгущаго по камешкамъ и началъ вслушиваться въ звонъ и щебетанье птицъ въ сосѣдней, зеленѣвшей надъ крутымъ берегомъ, рощѣ. Вдругъ звонко раскатился по лѣсу дѣвичій, свѣжій голосъ; лѣсъ повторилъ пропѣтое; голосокъ снова затянулъ мотивъ; пропѣвъ его, взвился въ вышину и замеръ на протяжной, звонкой нотѣ. "Ау!" гдѣ-то далеко раздалось въ лѣсу.
-- Ау! откликнулась пѣвица уже ближе къ музыканту.-- Дѣвушки, бѣгите сюда; что ландышей-то здѣсь: тьма-тьмущая.... Сюда.... Вишь что ихъ, звонко крикнула пѣвица.
"Голосъ-то, а?" подумалъ музыкантъ. "А есть вѣдь въ немъ что-то знакомое."