-- Ахъ, mon cher; я болѣе кажусь богатымъ нежели.... Братъ оставилъ мнѣ долги.... Теперь это имѣніе потребуетъ большихъ издержекъ, уныло проговорилъ Тарханковъ.
-- Но вѣдь вы бездѣтны, вы одни, проговорилъ гость.
-- Одинъ, но я обязанъ поддержать нашъ родъ, Тархановыхъ, отвѣчалъ Навелъ Ивановичъ.-- Вы демократы, молодежь, смѣетесь, знаю я, но я, я дорожу древностью рода.... А будто это не требуетъ издержекъ? Вы обѣдаете сегодня у губернатора?
-- Да; мнѣ пора однако; надобно заѣхать еще кое-куда, отвѣчалъ гость, посмотрѣвъ на часы. Пожавъ хозяину руку, онъ взялъ шляпу и вышелъ.
Тарханковъ, оставшись одинъ, еще разъ перечиталъ письмо. Онъ, замѣтно, не зналъ что дѣлать отъ радости; ему хотѣлось ѣхать къ кому-нибудь, съ кѣмъ-нибудь подѣлиться, а между тѣмъ чувствовалъ что неприлично изъявлять радость. Пройдясь нѣсколько разъ по кабинету, Павелъ Ивановичъ опустился въ кресло; онъ ослабъ вдругъ отъ чувства блаженства. "Я дамъ имъ тысячъ по пятнадцати.... Прожить все-таки можно.... Поступлю благородно.... Нельзя же ихъ лишить всего", думалъ онъ, жмурясь какъ котъ которому пощекотали за ухомъ. "Съ другой стороны, тридцать тысячъ -- сумма; кинь пожалуй; никого не удивишь", подумалъ онъ, какъ бы очнувшись и поднявшись съ мѣста.
Заѣхавъ въ монастырь, Тарханковъ отслужилъ благодарственный молебенъ и отправился обѣдать къ начальнику губерніи. Скромно, опять съ выраженіемъ удивленія и покорности судьбѣ, Павелъ Ивановичъ объявилъ губернатору и женѣ его о неожиданно полученномъ наслѣдствѣ. Всѣ знали что онъ хлопоталъ, всѣ называли про себя подлецомъ Тарханкова, и всѣ жали ему руку. Губернаторъ хоть и поморщился, но поздравилъ сквозь зубы счастливца, на что послѣдній, потупивъ глаза, скромно произнесъ: "предопредѣленіе, ваше превосходительство". Чувствуя что неприлична обычная самоувѣренность въ голосѣ и въ манерахъ при ниспосланномъ судьбою благѣ, Павелъ Ивановичъ ходилъ нѣсколько согнувшись, говорилъ тихо; по временамъ онъ даже вздыхалъ, стараясь изобразить человѣка смиряющагося предъ неисповѣдимыми путями Провидѣнія.
-- Какая бестія! говорилъ Палашовъ на ухо вице-губернатору. Это не помѣшало однако ему обѣщать пріѣхать къ Тарханкову въ деревню.
Всѣ обманывали Тарханкова, явно поздравляя его и тайно ругая въ душѣ. Обманывалъ себя и Тарханковъ; въ другомъ случаѣ трудно было провести этого хитраго, опытнаго человѣка; въ другомъ случаѣ онъ насквозь видѣлъ помыслы ближняго. "Турусы подпускаешь," думалъ Тарханковъ въ другомъ случаѣ, замѣчая что ближній говоритъ совсѣмъ не то что думаетъ. А теперь вѣрилъ опытный человѣкъ, какъ малый ребенокъ, что никто не знаетъ его поступка, что всѣ убѣждены въ его неповинности, что искренни летящія ему со всѣхъ сторонъ благопожеланія и поздравленія. Вотъ и поймите человѣка, и вѣрьте въ его знаніе людей и проницательность!
Павелъ Ивановичъ какъ-то черезчуръ скоро былъ введенъ во владѣніе имѣніемъ Лучаниновыхъ. Формальность въ подобныхъ случаяхъ играетъ роль няньки; она убаюкиваетъ людскую совѣсть, какъ кормилица ребенка. "Потрудитесь подписать копійку," говоритъ мягкимъ голосомъ какой-нибудь столоначальникъ своему сосѣду. "Что, скрѣпили? Хе-хе-хе. Вотъ, оно и въ порядкѣ," заканчиваетъ онъ, принявъ бумагу и подчуя табакомъ сослуживца. И благодушно, съ чистымъ сердцемъ, налагаютъ эти часто добрѣйшіе люди форменную, неумолимо-законную наружность на дѣяніе равносильное беззаконнѣйшему, подлѣйшему поступку.
Всѣмъ дворовымъ оставлены были покойнымъ Лучаниновымъ вольныя. Возвратившись изъ Петербурга, старикъ Гаврила Алексѣевъ, управляющій, получилъ отъ Владиміра Алексѣевича довѣренность принять доставшіяся по завѣщанію вещи и переслать ихъ въ Москву. Московскій домъ завѣщанъ былъ также братьямъ Лучаниновымъ. Тарханковъ поднялъ искъ противъ завѣщанія, доказывая что оно сдѣлано въ пользу братьевъ Лучаниновыхъ, а не Лучаниновскихъ, какъ должны, согласно консисторскимъ книгамъ, именоваться Владиміръ и Петръ Алексѣевичи. Выдача вещей была пріостановлена. Крестьяне подняли было шумъ, увидя что опасенія ихъ оправдались, но наѣхавшій становой наказалъ двоихъ изъ крикуновъ, и такимъ образомъ возстановилъ порядокъ. Дворовымъ Павелъ Ивановичъ тотчасъ же велѣлъ выѣхать изъ Васильевскаго. Картины и вещи уложили; полиція приложила печати, и ящики помѣстили въ кладовую. Домъ опустѣлъ; грустно глядѣли комнаты съ голыми стѣнами; и чѣмъ ярче освѣщало ихъ солнце, тѣмъ непріятнѣе дѣйствовала на душу безжизненная тишина осиротѣвшаго, еще недавно такъ уютнаго, дома. Спустя мѣсяцъ по вводѣ во владѣніе, Павелъ Ивановичъ пріѣхалъ въ Васильевское. Походивъ по саду и дому, онъ уѣхалъ, приказавъ старостѣ сломать домъ и бревна продать сосѣднимъ крестьянамъ. Что побудило его къ этому, неизвѣстно; но вскорѣ по отъѣздѣ новаго владѣльца застучали топоры, трещала отдираемая тесовая обшивка, и отъ Лучаниновскаго дома остался одинъ фундаментъ, да изразцовыя бѣлыя печи торчали, будто памятники прошлаго, незабвеннаго и дорогаго только тому кому оно было своимъ, роднымъ прошедшимъ.