-- Нѣтъ, ничего-съ.... Прощайте.
И дѣвушка, потупившись, пошла скромницей по тропинкѣ на берегъ къ подругамъ.
"Голосъ-то, голосъ," размышлялъ музыкантъ, идя берегомъ рѣчки. "Я спрашиваю только объ одномъ, продолжалъ разсуждать самъ съ собою Барскій, -- зачѣмъ даны вотъ ей такія силы? Вѣдь ея участь знаю я какая. Не будь еще она смазлива.... Дай эти средства лицу свободному, но этой нищей, хуже чѣмъ нищей, они гибель. Дать эдакую силу, такой громадный объемъ, лишь для того чтобъ оглашать звономъ безмолвный, пустой лѣсъ, для того чтобы щекотать ухо барина, который, можетъ-быть, разнѣжившись.... Ищи другой тутъ разума, а я не въ силахъ; для меня это безсмыслица."
Перейдя узенькій ручей, Барскій побрелъ кустами къ помѣстью; въ ухѣ его стоялъ дѣвичій, звонкій и словно утренній весенній воздухъ чистый, юный голосъ. "Что жь это на урокахъ-то она," думалъ Барскій, "вотъ и изволь опредѣлять способности." На урокахъ Груша была разсѣяна, не понимала объясненій, пѣла сквозь зубы, зѣвала поминутно и не помнила на которой линейкѣ какая нота.
-- Сейчасъ я Грушу встрѣтилъ въ лѣсу, говорилъ Барскій, возвратясь домой, гобоисту.-- Удивила она меня, у ней голосъ громаднѣйшій.
-- Что она пѣла? спросилъ, разсмѣявшись, мальчикъ.
-- Какую-то пѣсню, да дѣло не въ томъ, началъ было Барскій.
-- Она Вьетановскаго Соловья съ каденцами и трелями поетъ, перебилъ его, расхохотавшись, гобоистъ.-- Только изъ этого чертенка ничего не выйдетъ, окончилъ онъ уже серіозно.
-- Это почему?
-- Да вѣдь вы знаете. Нотъ не запомнитъ до сихъ поръ. Баловень, шалунья, сердито отвѣчалъ мальчикъ.