-- Какъ бы ее попросить спѣть Соловья, это любопытно, сказалъ Барскій.
-- Не упросишь. Вотъ за грибами не пойдетъ ли она съ подругами; въ лѣсу она почти что поминутно все поетъ; а мы тихонько пойдемъ за ними. А такъ ее ни за что не уговоришь, отвѣчалъ мальчикъ.-- А передразнивать какая мастерица, шельма, продолжалъ онъ.-- Вы не повѣрите; этюдъ училъ я на гобоѣ; трудный этюдъ, играю, то и дѣло запинаюсь; вдругъ слышу за дверьми, въ сѣняхъ, точь-въ-точь кто-то на гобоѣ меня дразнитъ. Я возьму ноту, и тамъ. Что за чортъ, думаю; отдается что ли? Сдѣлаю пассажъ,-- слышу, и тамъ повторяетъ другой гобой. Я выскочилъ, гляжу -- Грушка; я за ней, однако убѣжала; а ужь нарвалъ бы уши, попадись, покраснѣвъ съ досады, кончилъ мальчикъ:-- не передразнивай.
-- Чья она дочь? спросилъ Барскій.-- У нея, кажется, нѣтъ никого родныхъ?
-- Да вѣдь она не наша, не крѣпостная, отвѣчалъ гобоистъ.
-- Не крѣпостная?
-- Нѣтъ. Мѣщанка, отвѣчалъ мальчикъ.
И онъ разказалъ Барскому что Груша сирота; жила у тетки и изображала купидоновъ на губернскомъ театрѣ. Здѣсь-то замѣтилъ ее Тарханковъ и взялъ у тетки съ условіемъ выучить дѣвочку пѣнію. Тетка, женщина злая и скупая, съ радостью отдала племянницу-сиротку съ хлѣба долой, тѣмъ болѣе что театръ въ ту зиму закрылся, и Груша не приносила ей четвертаковъ получаемыхъ за изображеніе амуровъ.
-- А жива тетка-то? спросилъ Барскій.
-- Жива. Прошлый годъ Груша ѣздила къ ней погостить, да трехъ денъ не нагостила, воротилась; выжила тетушка; жадна, разказываютъ; и на видъ-то, видѣлъ я ее разъ, вѣдьма.