-- Ты куда ѣдешь отсюда? спросилъ Конотопскій.
-- За границу, въ Италію. Это давнишнее мое желаніе. А теперь кстати проѣхаться. Да и доктора гонятъ изъ Россіи. Здѣсь, говорятъ, воспоминанія. Какъ будто можно убѣжать куда-нибудь отъ тяжкихъ воспоминаній!
-- Это хорошо. Въ Италію нужно тебѣ съѣздить. Ты -- художникъ, отвѣчалъ Конотопскій.
Петруша подалъ завтракъ и сказалъ что онъ пойдетъ закупить кой-что.
Константинъ Михайловичъ Конотопскій, неожиданный гость Лучанинова, былъ товарищъ его по университету. Они въ одинъ годъ кончили курсъ по одному факультету и нѣкоторое время жили вмѣстѣ. Конотопскій былъ потомокъ стариннаго малороссійскаго рода; предки его бывали гетманами. Конотопскаго зналъ почти весь университетъ; онъ былъ знакомъ въ самыхъ разнообразныхъ студенческихъ кучкахъ, и вездѣ былъ свой. Попадалъ ли онъ къ цыганофиламъ, бралъ гитару и управлялъ хоромъ, копируя, какъ двѣ капли, знаменитаго Илью. "Да онъ цыганъ; ты цыганъ, Кастентинъ Михайловичъ", говорили, хлопая его по плечу, цыганки. "Вся ухватка у него, и все, наше цыганское." Увозилъ ли его товарищъ къ своимъ знакомымъ на вечеръ, Конотопскій пѣлъ своимъ прекраснымъ теноромъ романсы, училъ танцовать мазурку, смѣшилъ дамъ и дѣвицъ; черезъ полчаса былъ какъ старинный знакомый въ домѣ. На студенческихъ пирушкахъ Конотопскій первый запѣвалъ "gaudeamus", "Волгу", пѣлъ малороссійскія пѣсни. Выручить ли товарища надо было, Конотопскій закладывалъ единственную шинель и бѣгалъ въ вицмундирѣ иногда позднею осенью. Онъ отлично фехтовалъ и любилъ холодное оружіе; поступивъ изъ дворянскаго института въ студенты, Конотопскій, прежде нежели сшилъ вицмундиръ, купилъ себѣ дорогой солингенскій клинокъ для шпаги. Фехтованіе, развивъ его физически, дало ему манеры военнаго; это, сразу, непріятно поражало многихъ не близко знавшихъ Конопотскаго, и Константина Михайловича нерѣдко принимали за пустаго малаго, любившаго щегольнуть шароварами и шпагой. За то люди узнавшіе его поближе уже на всю жизнь привязывались къ этой теплой, доброй насквозь, высоко нравственной, натурѣ. Отецъ его былъ не богатъ и мало могъ высылать ему на содержаніе; Конотопскій поэтому долженъ былъ давать уроки. Въ Москвѣ жилъ дядя его, занимавшій важное мѣсто. Колотопскій бывалъ у него, но только разъ, и то взаймы, рѣшился взять отъ него предлагаемую помощь. Бывъ страстно влюбленъ въ двоюродную сестру свою, Константинъ Михайловичъ одно время былъ близокъ къ помѣшательству; это было тогда, когда сестру выдали замужъ. Рядомъ съ веселостью на него нападала часто хандра; вдругъ ни съ того, ни съ сего задумывался онъ среди друзей, во время самаго разгара веселья, и никто не въ состояніи былъ тогда вывести его изъ мрачнаго состоянія. Онъ бралъ шапку и, хотя бы это было позднею ночью, уходилъ и возвращался иногда уже утромъ. Въ кружкѣ ближайшихъ друзей, то-есть въ Лучаниновекомъ, его звали "Баярдомъ-Конотопомъ, рыцаремъ безъ страха и упрека". Владиміръ Лучаниновъ пародировалъ при самомъ Конотопскомъ, въ кружкѣ товарищей, лекцію Грановскаго о рыцарѣ Баярдѣ, и Конотопскій больше всѣхъ смѣялся надъ удачною пародіей. "Въ глубокую полночь", читалъ Лучаниновъ, мастерски подражая голосу и манерамъ Грановскаго, "безстрашный рыцарь садился на коня, уѣзжалъ куда-то и только утромъ возвращался въ замокъ. Гдѣ былъ онъ? Что оторвало его отъ пиршества? Никто не зналъ объ этомъ, никому не открывалъ рыцарь причины своего страннаго отсутствія." Въ довершеніе сходства съ рыцарями, Конотопскій, встрѣтивъ притѣсненнаго бѣдняка, дѣвушку, съ жаромъ кидался защищать жертву. Бросая на это послѣдній рубль, онъ изыскивалъ средства, иногда наивныя до смѣшнаго, помочь обиженному; изрѣдка помощь удавалась, но чаще юноша воевалъ съ мельницами. Во всякомъ случаѣ побужденія его были чисты; они прямо вытекали изъ родника любви, который бьетъ широко и свободно въ душѣ каждаго юноши. Воспитанный въ Москвѣ, въ дворянскомъ институтѣ, Конотопскій не утратилъ Жаркой любви къ своей родной Малороссіи; говоря о Сѣчѣ, Запорожцахъ, онъ разгорался каждый разъ. Какъ теперь слышу его голосъ:
"А по преду иде Дорошенко,
Виде свое війско Запорожце
Хорошенко."
И самъ онъ, расходившись бывало и вскрикнувъ: "вотъ какъ гопакъ танцуется", пускался въ плясъ какъ чистый, кровный Запорожецъ.
-- А Петрусь гдѣ? Братъ? я не спросилъ тебя, спрашивалъ Конотопскій, разрѣзывая котлету.