"Тамъ природа и искусство улыбнутся снова мнѣ", задумчиво проговорилъ Лучаниновъ.
-- Завидую я тебѣ. Впрочемъ, для меня не такъ нужна Италія; изъ тебя можетъ выйти художникъ, сказалъ Конотопскій, наливая рюмку вина.
-- Могъ бы выйти, возразилъ Лучаниновъ, садясь къ окну.-- Я страстно люблю всякое искусство; но вотъ въ этомъ и бѣда что всякое. Могъ выйти живописецъ, музыкантъ, а я ничему путемъ не учился. Потомъ, теперь, братъ, не ко времени художники и поэты.
-- Напротивъ, перебилъ Конотопскій.-- Эта лихорадочная гоньба за практическими цѣлями вѣдь скоро надоѣстъ, и тошно будетъ людямъ безъ пѣсенъ, безъ поэзіи.
-- Мнѣ кажется, однако, началъ Лучаниновъ, -- что сквозь какой-то длинный, темный тоннель суждено пройти намъ, пока мы выйдемъ на чистый воздухъ, увидимъ свѣтъ.
-- Да, это вѣрно. Словами вѣдь не убѣдить насъ, отвѣчалъ Конотопскій.-- А вотъ пусть испытаетъ человѣчество каково жить безъ свѣта, тогда перестанетъ преслѣдовать однѣ практическія цѣли.
Проговоривъ эту рацею, Конотопскій закурилъ сигару и усѣлся противъ Лучанинова. Владиміръ Алексѣевичъ глядѣлъ на него и думалъ: "Конотопскій, чтобъ угодить богатой теткѣ, продолжаетъ служить въ гусарахъ; потомъ ѣдетъ хозяйствовать, продавать лѣсъ. Это "Андроны ѣдутъ"; виляетъ онъ предо мной; тутъ что-нибудь хитритъ "рыцарь безъ страха и упрека". Въ гусарахъ онъ остался,-- полюбилъ товарищей, солдатъ, это въ его характерѣ; тетку приводитъ онъ тутъ чтобъ отдѣлаться отъ объясненій. Но Конотопскій агрономъ, хозяинъ,-- этого я не понимаю."
-- Слушай, Конотопъ, началъ онъ.-- Признайся. Вѣдь меня ты не обманешь. Зачѣмъ ты ѣдешь въ Бѣлоруссію?
-- Да я тебѣ сказалъ, отвѣтилъ Конотопскій, но взглянувъ прямо въ глаза пріятелю, расхохотался.-- А что? спросилъ онъ, раскуривая потухшую сигару.
-- Сражаться съ мельницами ты вѣдь ѣдешь? Ну, признайся.