-- То-есть не съ мельницами, а....
-- Спасать кого-нибудь? перебилъ Лучаниновъ.
Конотопскій покраснѣлъ, разсмѣялся и сразу проглотилъ рюмку вина.
-- Я тебѣ напишу объ этомъ въ Италію, уже серіозно отвѣчалъ онъ, и началъ ходить изъ угла въ уголъ по комнатѣ, какъ хаживалъ бывало студентомъ, предъ закладомъ шинели и солингенскаго клинка, единственныхъ цѣнныхъ предметовъ въ хозяйствѣ Конотопскаго. Вслѣдъ за этою хозяйственною мѣрой начиналась ѣзда куда-то на извощикахъ и потомъ, черезъ день, два, возвращеніе домой взбѣшеннымъ на себя и на все человѣчество.
-- Какъ однако я тебя знаю, замѣтилъ, улыбнувшись, Лучаниновъ.
-- Да что ты думаешь? Ты думаешь -- любовь? спрашивалъ Конотопскій, остановившись предъ товарищемъ.
-- Можетъ-быть. Ты вѣдь, я знаю, влюбчивъ какъ котъ въ апрѣлѣ мѣсяцѣ.
Конотопскій расхохотался, и запустивъ руки въ карманы рейтузъ, какъ мальчикъ, началъ прыгать по комнатѣ.
-- Какое подлое сравненіе-то: "котъ"; а еслибъ и любовь? произнесъ онъ, уставившись глядѣть въ окошко.
-- Ага! не угадалъ я? отвѣчалъ Лучаниновъ.-- Не удалось надуть. Какимъ онъ соколомъ влетѣлъ: "тетка, хозяйство, лѣсъ продаю!" Вѣдь ты, признайся, долго, надо быть, придумывалъ какъ бы надуть меня.