-- Постройка начата въ десятомъ столѣтіи; византійская архитектура и полувосточный стиль украшеній производятъ особенное впечатлѣніе на зрителя; все это переноситъ его..... уставясь въ полъ, точно отвѣчающій урокъ школьникъ, говорилъ безъ умолку чичероне.
Осмотрѣвъ наскоро соборъ, Лучаниновъ вышелъ на площадь.
-- Палаццо дожей, забѣгая впередъ и снова приподнявъ шляпу, продолжалъ чичероне.-- Вотъ тюрьмы, при желаніи вамъ всего лучшаго; лѣстница гигантовъ, при совершенномъ къ вамъ почтеніи.
"Замѣтно какъ ему все это надоѣло; въ душѣ, я думаю, онъ прибавляетъ: лѣстница гигантовъ, чтобы тебѣ подавиться", размышлялъ Лучаниновъ, слушая сопровождаемую поклонами, сонную рѣчь непонятаго людьми оратора. Осмотрѣвъ двѣ, три залы дворца, онъ отпустилъ проводника, заплативъ охотно за цѣлый день; ораторъ удалился съ низкими поклонами, вручивъ Лучанинову карточку со своимъ адресомъ. Полюбовавшись Веронезомъ, Тинторетто, и постоявъ въ академіи предъ группой Леды и Юпитера, прикинувшагося лебедемъ, Владиміръ Алексѣевичъ воротился въ свой номеръ. Спать было рано; Лучаниновъ досталъ книжку, приготовленную для дневника, открылъ дорожную чернилицу и, закуривъ сигару, усѣлся писать.
"Неотвязная дума моя (писалъ Владиміръ Алексѣевичъ), всюду при мнѣ; всюду допрашиваешь себя: что я такое? Для чего дано мнѣ это умѣнье любоваться прекраснымъ? Будь это звукъ, образъ, слово, одинаково чутко отзывается на нихъ душа моя. Цѣнитель что ли я? Критикъ? Сказать, пожалуй, два-три мѣткія слова о картинѣ и т. п., я могу; но тачать длинныя, сухія разсужденія о творчествѣ, цѣнить безцѣнный, чудный даръ; или по поводу художественнаго творенія поучать толпу, противно. Рука моя, послѣ созерцанія картины, статуи, проситъ кисти, рѣзца.... Корневъ, другіе, говорятъ мнѣ: "ты поэтъ". Наврядъ ли. Въ наше время нельзя, вѣдь, пѣть о соловьяхъ и незабудкахъ только; это орнаменты, украшенія пѣсни. Ужь лучше быть конторщикомъ чѣмъ такимъ мечтателемъ-поэтомъ. Безъ широкаго, твердаго міросозерцанія, безъ любви къ ближнему, безъ глубокаго знанія сердца, безъ дара извлекать аккорды потрясающіе, величавые, неотразимо ударяющіе въ душу слушателя, что ты такое, поэтъ? Ты пастушокъ наигрывающій на свирѣли; баринъ, въ сумерки перебирающій отъ скуки струны трехрублевой гитары. Меня увѣрялъ, помню, одинъ пріятель, что я актеръ; увѣрялъ на томъ основаніи что я могу скопировать, передразнить какъ двѣ капли воды, напримѣръ, хоть Демосѳена, проводника, чудака учителя. Но этимъ можно потѣшать часъ-другой милую кумушку Варвару Тимоѳеевну, для того чтобы слушать ея звонкій, искренній смѣхъ, но потѣшать безъ пользы и безъ цѣли почтеннѣйшую публику.... Да развѣ въ этомъ есть что-либо общее съ высокимъ призваніемъ актера? Онъ призванъ превратить слово въ электрическую искру; призванъ воплотить красоту рожденную воображеніемъ поэта; явить, передать ее міру въ живомъ образѣ, дать плоть и кровь вымыслу, идеалу. И слезы радости, исторгнутыя у зрителя огненною рѣчью и благотворнымъ вѣяніемъ красоты, вѣрьте, полезнѣе впечатлѣній производимыхъ поученіями въ лицахъ."
-- Однако что же я? опомнился Лучаниновъ.-- А путевыя-то записки? "Венеція", написалъ было онъ; но тутъ же бросилъ перо, порѣшивъ: "Путевыя записки объ Италіи...." Кто же не писалъ ихъ? О впечатлѣніи какое производитъ церковь Св. Марка мнѣ сейчасъ разказывалъ, и право не дурно, старый чичероне."
Онъ закрылъ красиво переплетенный дневникъ свой, прилегъ на диванъ и задремалъ, къ счастію, можетъ-быть, читателя; чрезъ четверть часа Лучаниновъ спалъ сномъ путешественника только что осмотрѣвшаго достопримѣчательности чужеземнаго города.
Рано утромъ, на другой день, нашъ путешественникъ проѣхалъ въ гондолѣ вдоль Canale Grande; словно въ панорамѣ неслись мимо него, разубранные изящными карнизами, каріатидами, узорными окнами, мраморными балконами дворцы; вотъ мостъ Ріальто, красивою аркой перелетѣвшій чрезъ каналъ.... Послѣ длиннаго, скучнѣйшаго, обѣда за общимъ столомъ въ гостиницѣ, Лучаниновъ отправился снова бродить по городу, зашелъ на почту, гдѣ въ отдѣленіи писемъ "до востребованія" нашлось на его имя письмо изъ Петербурга отъ Корнева. Усѣвшись у столика кофейной на набережной, Владиміръ Алексѣевичъ принялся разбирать гіероглифы пріятеля. Корневъ, какъ многіе изъ людей кипучихъ, писалъ не буквы, а какіе-то намеки на нихъ; его рукопись нужно было изучать, для того чтобы добиться до смысла. Въ полученномъ письмѣ Лучаниновъ разобралъ только: "графиня.... Жуковскій.... Что за очарованіе.... я былъ.... Барскій". Любопытство мучило его узнать какъ и зачѣмъ попали: "Жуковскій, какая-то графиня и очарованіе" въ письмо, но каракули Корнева, вѣроятно писавшаго въ какомъ-то восторженномъ состояніи, какъ нарочно, были вдвое таинственнѣе обыкновеннаго. Къ усиленію любопытства, въ концѣ письма было приписано четкою рукой одного изъ общихъ имъ товарищей по университету: "какова душа у Жуковскаго! Вотъ почему
"Его стиховъ плѣнительная сладость
Пройдетъ временъ завистливую даль."