-- Слушаю.... Прощенья просимъ, отвѣчалъ, складывая вчетверо рублевую бумажку, мѣщанинъ и вышелъ.
-- Родственника, стало-быть, теперича, вы похороняете? спросилъ Гаврило Алексѣевъ, прихлебывая чай изъ блюдечка.
-- Похороняемъ? Нѣтъ, не родственника; захожій шелъ, слышь, въ Петербургъ, больной; одежи путной не было; лѣто, лѣто, а ночи-те холодныя; знать простудился. Десять деньковъ полежалъ, разказывали мнѣ на постояломъ, и померъ. Я смѣняю лошадей, приходитъ, вотъ ты видѣлъ, этотъ самый мѣщанинъ, проситъ на погребенье страннаго человѣка.... Я, грѣхомъ, не повѣрилъ; всякій народъ есть... Дай схожу посмотрю, правда ли? Прихожу. Лежитъ покойникъ на столѣ въ свѣтелкѣ; рубаха грязная, худая; ни псаломщика, ни свѣчъ; жалости достойно. Думаю, какъ же это такъ? Вѣдь тоже человѣкъ, какъ и мы грѣшные.... Пошелъ на станцію: "откладывай лошадей". И остался; вотъ отдамъ, значитъ, послѣдній долгъ, помянемъ какъ приличествуетъ, и поѣду.
-- Это дѣло хорошее вы сдѣлали, теперича, замѣтилъ Гаврило Алексѣевичъ.
-- Да не подобно; ну какъ, самъ посуди, рубаха дыра на дырѣ; ни у него одеженки, ни обуви; одинъ крестъ мѣдный, отвѣчалъ купецъ, подувая въ блюдечко.
-- Бумаги-то въ исправности, а то вѣдь не похоронятъ? спросилъ управляющій.
-- Паспортъ, сказываютъ, въ порядкѣ. Да вотъ, свидѣтельство тянетъ полиція, не выдаетъ; въ церковь нельзя внести.
-- А кто такой? спросилъ Гаврило Алексѣевъ.
-- Признаться, я не поглядѣлъ; въ полицію бумаги забрали.... Чиновникъ будто бы какой-то, хозяинъ сказывалъ.... А вы, почтенный, дальніе? спросилъ купецъ, отирая платкомъ съ лица потъ, выступившій отъ чаю.
Гаврило Алексѣевичъ сказалъ.