Къ сожалѣнію, авторъ не можетъ сообщить читателямъ: былъ ли вытребованъ точильщикъ въ оффицію и въ чью пользу рѣшено дѣло. А жаль; не зная рѣшенія, трудно извлечь что-либо поучительное изъ описаннаго событія для любителей нравоученій. Пожалуй, можно написать страницу, другую, проведя параллель между ссорой хозяина съ точильщикомъ и пѣтушинымъ боемъ; но авторъ боится прослыть вольнодумцемъ, отыскивая общія черты въ безсловесномъ, въ какомъ-нибудь пѣтухѣ и въ "царѣ природы", какъ, не безъ основанія, самодовольно называетъ себя нашъ братъ человѣкъ, вѣнецъ творенія. Если во всякомъ изъ насъ, подчасъ, и проявляются кое-какія пѣтушьи черты, то все-таки, согласитесь, болѣе облагороженныя, болѣе крупныя. Я видѣлъ, напримѣръ, какъ ближній наступилъ одному вѣнцу творенія на ногу и позабылъ извиниться; вѣнецъ творенія не задумался отправить его за это на тотъ свѣтъ, пустивъ такимъ образомъ по міру жену и малютокъ дѣтей невѣжи-ближняго. Отдѣлавшись такъ-называемымъ покаяніемъ и арестомъ, побѣдитель, съ вызывающимъ взглядомъ, гордо расхаживалъ среди насъ, и мы не порицали его, на томъ основаніи что дуэль благородное дѣло. Что же касается до сшибокъ помельче, кто не сознается что вышибить у своего собрата пять-шесть перьевъ изъ хвоста подчасъ весьма пріятно?
Лучаниновъ ходилъ ежедневно въ Ватиканъ, бродилъ по форуму, видѣлъ служеніе папы съ вытянутою въ строй швейцарскою гвардіей и барабаннымъ боемъ въ церкви; по вечерамъ, то ѣздилъ онъ на виллу Боргезе, то бродилъ на Монте-Пинчіо. "Ватиканъ, да и весь Римъ," думалось ему, "дѣлится на двѣ части; одна часть вѣчно юная, живая, это народъ, природа, галлереи, Джіотто, Рафаэль, другая -- Римъ католическій, съ патерами въ черныхъ, съ приподнятыми полями, шляпахъ, съ монсиньйорами въ фіолетовыхъ чулкахъ и башмакахъ, съ кардиналами и папою въ каретахъ семнадцатаго вѣка." Этотъ послѣдній Римъ напоминалъ ему старинное помѣстье съ барами упрямо сохраняющими свой старинный образъ жизни и помѣщичьи привычки среди новаго, совершенно измѣнившагося быта. Желѣзные пути, изрѣзавъ всю Европу, усилили общеніе, сокративъ пространства; наука то и дѣло, съ судорожнымъ жаромъ, мѣняетъ систему за системой, не удовлетворяясь ни одною; мѣняются образы правленій; государства заключаютъ, нарушаютъ союзы, враждуютъ, сходятся, а католическій Римъ, какъ родовое, дальнее имѣніе невозмутимой старушки, совершаетъ свои средневѣковыя процессіи; святой отецъ кидаетъ, попрежнему, народу каждый праздникъ три свои индульгенціи.... Даже величавыя развалины форума и Колизея мѣняютъ нѣсколько свой видъ, бросая, словно нищему, новому времени, то часть колонны, то каріатиду, а Римъ католикъ все тотъ же какимъ былъ двѣсти, триста лѣтъ назадъ; будто тысячелѣтнимъ мертвымъ сномъ заснулъ католическій Ватиканъ, и какъ лунатики движутся подъ его безмолвными сводами патеры и кардиналы. "За то искусство здѣсь," думаетъ посѣтитель, созерцающій дива рѣзца и кисти, которыми уставлены, увѣшаны, испещрены ватиканскіе залы и переходы. "Оно не разбудитъ ли Италію?" Иль не она, а другіе народы понесутъ отсюда домой благодатные посѣвы для родныхъ, будущихъ всходовъ? Но нѣтъ; глядите, Италіянецъ нищій, piferari, ветуринъ, пастухъ, стоятъ, любуются часы, со счастливою улыбкой на загорѣлыхъ лицахъ, статуей, картинами; глядятъ не наглядятся на родное, драгоцѣнное наслѣдство. Не вѣрится чтобъ они стояли даромъ, не унесли ничего домой изъ Ватикана. Не вѣрится чтобы не ждало лучшее будущее красавицу-страну, славную правнуку прекрасной Греціи. Нѣтъ; гдѣ бы и когда бы ни загорѣлась заря будущаго преуспѣянія, гдѣ бы ни праздновался новый праздникъ свѣта, Италія будетъ всюду желанною гостьей на пиру; она внесла въ общую братчину разумѣнія неоцѣненный, дорогой вкладъ; она учила и донынѣ учитъ всѣ народы любоваться Божьимъ міромъ. Забылъ почти ее нашъ вѣкъ, ринувшійся въ торговлю и практику, но вспомнятъ, вспомнятъ ее грядущіе вѣка, которымъ дано будетъ путемъ томительной тоски дойти до убѣжденія что безъ сіянья красоты и холодно, и мрачно въ этомъ мірѣ.
"Да; этотъ Римъ не католическій," бесѣдовалъ съ собою одинокій путникъ, "это огромная мастерская подъ лазурнымъ куполомъ южнаго неба, студія уставленная остатками вѣковаго труда творящаго человѣческаго, духа. И точно цѣпью изъ драгоцѣнныхъ каменьевъ обложенъ онъ, почти кругомъ, живописными городками, какъ Альбано, Фраскати, Тиволи. А эта фіолетовая даль надъ зеленѣющею, просторною Кампаніей, гдѣ лѣтнимъ вечеромъ то зазвенятъ рожки идущихъ въ Римъ играть предъ образомъ Мадонны piferari (пастуховъ), то свѣтлымъ ручейкомъ польется пѣсня ѣдущаго на ночлегъ, въ своей узорной каретинкѣ, молодаго виноторговца?..."
Праздникомъ казался путешественнику каждый день въ этой красавицѣ-странѣ; онъ, точно закружившійся гуляка, махнулъ рукой на все, и только изрѣдка подползала къ нему, будто змѣя, тяжкая дума о своемъ непоправимомъ горѣ. Всего больше безпокоилъ его братъ; что касалось до себѣ, онъ юношески вѣрилъ что будетъ трудиться; мысль о томъ что трудъ нерѣдко дешево цѣнится, а подчасъ не даетъ ни копѣйки, могла ли придти въ голову новобранцу-труженику? Наличныхъ денегъ хватило бы другому, при экономіи, лѣтъ на пять, но недавнему богачу нелегко было вдругъ, сразу, сократить свои расходы. Положеніе его, въ этомъ случаѣ, похоже было на положеніе человѣка въ полѣ: день пока ясенъ; надвигаетъ, правда, издали туча; надо бы домой, но воздухъ такъ хорошъ, чистъ; такъ легко дышется, такъ мягко на травѣ; дай полежу еще; авось не будетъ ни дождя, ни грома.
Между тѣмъ въ Италіи начали поговаривать о близкой войнѣ Франціи съ Россіей; офицеры стоявшихъ въ Римѣ французскихъ войскъ говорили громко вездѣ что война съ Русскими дѣло неизбѣжное. Проживъ мѣсяца два слишкомъ въ Римѣ, объѣздивъ окрестности, Лучаниновъ надумалъ съѣздить въ Неаполь и чрезъ Венецію возвратиться въ Россію. Разчитавшись со своимъ хозяиномъ, охладѣвшимъ наконецъ къ оскорбленію нанесенному ему Джакомо и снова превратившимся въ болтливаго трактирщика, Владиміръ Алексѣевичъ сѣлъ на пароходъ, идущій прямо изъ Рима, по Тибру и потомъ моремъ, въ Неаполь. Пароходъ былъ рѣчной, маленькій и довольно грязный. Пассажировъ было человѣкъ шесть; ѣхали, между прочими, два патера; одинъ молодой, изъ южной Франціи, другой Италіянецъ съ необыкновенно гладко выбритымъ голубымъ подбородкомъ и желтымъ цвѣтомъ лица; черные какъ смоль волосы еще болѣе увеличивали желтизну кожи. Желтый патеръ, узнавъ что Лучаниновъ Русскій, заговорилъ о предстоящей войнѣ.
-- Французы дадутъ вамъ себя знать, говорилъ онъ; -- народъ геройски храбрый.
Лучаниновъ намекнулъ ему на 1812 годъ. Патеръ еще больше пожелтѣлъ и началъ разказывать вслухъ французскому священнику о невообразимомъ невѣжествѣ Русскихъ, о грубости нравовъ этихъ варваровъ. Онъ, какъ замѣтно, былъ рабомъ застарѣлой болѣзни и говорилъ подъ вліяніемъ расходившейся въ немъ желчи. Ругать кого-нибудь ему надо было непремѣнно; подвернулся Русскій, варваръ кстати, давай ругать варвара.
-- Не правда ли? дерзко обратился онъ къ Лучанинову, разказавъ какъ Русскіе мучатъ своихъ женъ.
-- Не правда, рѣзко отвѣчалъ Лучаниновъ.-- Въ Россіи, напримѣръ, продолжалъ онъ, -- въ присутствіи иностранца, вы не услышите чтобы говорили вслухъ что-нибудь оскорбительное для его родины; варвары никогда себѣ этого не позволятъ. Спросите своихъ соотечественниковъ бывавшихъ въ Россіи: слыхали ли они что-нибудь оскорбительное для Италіи?
Померанцевый патеръ принужденно улыбнулся, откашлялся и, не сказавъ ни слова, принялся шагать по палубѣ, разсматривая общество. Французъ-священникъ пожалъ молодому "варвару" руку и сказалъ что "защищать родину есть долгъ каждаго человѣка". Лучаниновъ подсѣлъ къ нему; они разговорились; оказалось что священникъ ѣдетъ тоже въ первый разъ въ Неаполь; оттуда думаетъ побывать на Везувіи, въ Помпеѣ.