Владиміръ Алексѣевичъ поднялъ блеснувшій топоръ, но въ темнотѣ насилу отыскалъ стоявшаго вверху у мачты капитана.
-- Что, опасно? спросилъ онъ.
-- Adesso, мы въ открытомъ морѣ; меньше опасности, отрывисто, нехотя отвѣтилъ капитанъ. Моряки не любятъ вообще когда ихъ спрашиваютъ о положеніи судна.-- Нельзя, добавилъ онъ, -- поручиться гдѣ мы будемъ утромъ, на днѣ, или въ Неаполѣ.
Сначала страшно въ бурю на морѣ; потомъ тупѣетъ чувство страха, и находитъ не то равнодушіе, не то покорность судьбѣ. "Бойся, не бойся, все равно," думаетъ человѣкъ, "не поможетъ." Улегшись на скамьѣ и обвивъ рукой одну изъ снастей, Лучаниновъ продремалъ до самаго разсвѣта подъ проливнымъ дождемъ, при трескѣ только на разсвѣтѣ смолкнувшаго грома.
Дождь пересталъ; день былъ сѣрый, по небу плавали синеватыя массы разорваннаго пара; вѣтеръ часа два не позволялъ судну войти въ гавань. Когда разсвѣло, пассажиры едва узнавали другъ друга; бѣлая, намокшая шляпа Лучанинова превратилась въ черную отъ пыли каменнаго угля, развѣянной бурею по всей палубѣ. Лицо желчнаго патера, всю ночь страдавшаго морскимъ недугомъ, приняло выраженіе какое бываетъ у человѣка только что проглотившаго добрую дозу хины. Французъ-священникъ тоже стоналъ, облокотись руками на бортъ. Толстая барыня, кушавшая вчера поминутно персики и сливы, лежала плашмя на грязной палубѣ и охала. Одинъ капитанъ, красивый, здоровенный Италіянецъ, бодро расхаживалъ взадъ и впередъ отдавая приказанія. Утомленные матросы, еле двигаясь, прибирали разбросанные боченки и канаты. Пока крейсировало судно, въ виду раскинувшагося надъ моремъ города, матросы вымыли палубу, вычистили мѣдные винты, выкинули флагъ, переодѣлись, и пароходъ нельзя было узнать; нарядный, чистый, пестрый какъ игрушка, подбѣгалъ онъ къ пристани. Неаполь гигантскою подковой огибалъ синѣющую пристань; надъ городомъ, на высокой горѣ, точно желѣзный вѣнецъ, чернѣла крѣпость, въ которой жилъ когда-то бѣжавшій отъ отца царевичъ Алексѣй Петровичъ. И ему улыбнулась, предъ раннею кончиной, лазурь италіянскаго неба. Несчастный юноша буквально выполнилъ совѣтъ народной поговорки: "veda Napoli е poi mori."
X.
Отъ пристани бѣжали, на встрѣчу парохода, лодки; на берегу стояла толпа. Весело глядѣлъ, ярко освѣщенный выбившимся наконецъ изъ-за тучъ жаркимъ солнцемъ, городъ; пассажиры ожили, увидавъ берегъ; ужасная ночь, буря съ зіяющею бездной точно и не бывали. Такъ, дай судьба минуту счастія человѣку, глядишь, забылъ онъ и минувшее горе, года грозившіе напастями.... Ушибся больно ребенокъ,-- нянька тряхнула побрякушкой, и улыбается дитя, сквозь слезы, сверкающія какъ алмазы на рѣсницахъ. Пассажиры шутили, перелѣзая съ мѣшками въ лодки; одинъ желчный патеръ не утратилъ горькаго выраженія въ лицѣ и упорно молчалъ, усѣвшись въ небольшую лодку вмѣстѣ съ раскисшею толстою барыней, любительницей фруктовъ. Толпа носильщиковъ, съ засученными по колѣно штанами, въ красныхъ неаполитанскихъ шапкахъ, похожихъ на ночной колпакъ, окружила Лучанинова, когда онъ вышелъ изъ лодки. "Vestra гоba, signori; venite а dogana", кричала сотня голосовъ; зонтикъ, мѣшокъ и пледъ вырвали у него изъ рукъ.
-- Не безпокойтесь, сказалъ ему шедшій подлѣ Италіянецъ.-- Подите въ таможню; тамъ вы найдете ваши вещи.
Таможня была въ двухъ шагахъ; вещи нашлись, но послѣ довольно продолжительной бѣготни пятерыхъ вмѣшавшихся въ это дѣло, безъ всякой просьбы, носильщиковъ; по освидѣтельствованіи мѣшка, Лучаниновъ долженъ былъ заплатить и несшимъ вещи, и тѣмъ которые отыскивали ихъ. "Я бѣгалъ вотъ за этимъ молодцомъ у котораго былъ вашъ мѣшокъ." "Я велъ васъ до таможни." "Я увязалъ вашъ пледъ." "Я вывелъ васъ изъ лодки." "Я несъ зонтикъ, exellenza", кричали всѣ вмѣстѣ носильщики. Лучаниновъ, раздавъ всю мелочь, сѣлъ, вмѣстѣ съ молодымъ священникомъ, на извощика и велѣлъ ѣхать въ какой-нибудь отель. "Я позвалъ вамъ ветуру", крикнулъ было подбѣжавшій къ нимъ мальчишка, но ветуринъ стегнулъ лошадь, и каретинка понеслась отъ таможни. Движеніе, бѣготня, ѣзда на улицахъ, ошеломили Лучанинова; тихій, безмолвный Римъ казался живописною развалиной въ сравненіи съ оживленнымъ, торговымъ городомъ. Извощичьи каретинки, кареты летѣли во весь опоръ; пѣшеходы перебѣгали опрометью улицы, чтобы не попасть подъ экипажи; въ отворенныхъ кафе сидѣли дамы, мущины съ чашками кофе и съ тарелочками sorbetto; проѣхавъ шумную, оживленную Santa Lucia, извощикъ повернулъ въ переулокъ и подвезъ путешественниковъ къ высокому отелю, стоявшему на площадкѣ. Патеръ и Лучаниновъ остановились въ одномъ номерѣ; бѣлье и платье въ чемоданахъ оказались мокрыми. Хозяинъ гостиницы, толстый, веселый Французъ, предложилъ имъ на время двѣ свои рубашки; патеръ и Лучаниновъ могли свободно оба помѣститься въ одной рубашкѣ толстяка; какъ арестованные, должны были они сидѣть въ номерѣ, пока высохнутъ вещи; спросивъ въ комнату обѣдъ, путешественники усѣлись за столъ противъ отвореннаго балкона.
Разговоръ завязался; патеръ оказался страстнымъ археологомъ; Лучаниновъ заранѣе радовался такому спутнику въ Помпею.