Ученый съ невѣдѣніемъ дикаря говорилъ о Россіи; она представлялась ему чѣмъ-то въ родѣ мордовской деревушки, занесенной по крыши снѣгомъ, а населеніе какимъ-то Ерусланомъ, сильнымъ, но глуповатымъ малымъ. Онъ откровенно сознавался въ этомъ взглядѣ, оговорившись что Лучанинова считаетъ исключеніемъ; недовѣрчиво слушалъ онъ разказы Владиміра Алексѣевича о нашихъ ученыхъ, художникахъ, о Кипренскомъ, котораго портретъ отца въ Неаполѣ приняли за картину кисти Вандика.
-- Какъ, и поэты есть у васъ? спрашивалъ патеръ.
-- Этотъ вопросъ вашъ страненъ, отвѣчалъ Лучаниновъ.-- Поэты могутъ быть у дикарей.
-- Да, но..., сомнительно покачивая головою, возражалъ священникъ, весь погруженный въ свою археологію.
"Русскій медвѣдь, другое дѣло", вѣроятно думалъ онъ, но "русскій поэтъ", эти два слова, замѣтно, не умѣщались рядомъ въ головѣ его. Почти до полуночи тянулась бесѣда; Лучаниновъ съ жаромъ говорилъ о Россіи, Славянахъ; переводилъ какъ могъ наши пѣсни, описывалъ образы богатырей созданные народомъ.... Умный патеръ, сочувственно пожимая ему руку предъ тѣмъ какъ они вспомнили что надо спать, произнесъ:
-- Вы меня заставляете вѣрить въ великое будущее вашего народа.
Лучаниновъ, какъ каждый нервный человѣкъ, погасивъ свѣчу, долго не могъ заснуть; разговоръ о Россіи, о ея будущемъ, любимый разговоръ каждаго сколько-нибудь живаго русскаго человѣка, поднялъ въ немъ цѣлую вереницу думъ, воспоминаній, бесѣдъ съ людьми разнообразныхъ мнѣній. Одни, вспоминалъ онъ, не задумываясь о послѣдствіяхъ утраты своего народнаго типа, ждали спасенія въ превращеніи Русскихъ въ космополитовъ, въ Европейцевъ безъ родины, какихъ едва ли отыщешь и за границей; другіе -- въ возвращеніи къ своей старинѣ видѣли спасеніе. Къ послѣднимъ болѣе лежало сердце молодаго поэта. Но усвоенные имъ съ дѣтства идеалы не уживались, ссорились съ лѣтописными и пѣсенными образами старины. Самый языкъ прошлаго, слова, въ которыя новое время влагало свои, чуждыя старинѣ понятія, звучали для него какъ-то дико. Онъ, напримѣръ, не могъ переварить слова: "кормленіе". Какъ это воеводу посылаютъ въ волость "кормиться", точно коня на подножный кормъ? Къ тому же пресловутый недостатокъ борьбы, недостатокъ, который тогда было въ ходу объяснять невѣжествомъ и равнодушіемъ къ свободѣ русскаго народа. Все это отталкивало молодежь отъ своего неказистаго прошедшаго, и зазывало на чужую, красивую дорогу. "Смотрите, эта битва за свободу", думала молодежь, "Гёрги, Бемъ, поэтъ Пётоефи рядомъ съ сѣдымъ отцомъ стоящій за родную Венгрію." Этимъ не могъ не любоваться Лучаниновъ.
Появившіеся проекты фаланстеровъ, коммунъ, для многихъ изъ молодежи порѣшили вопросъ, и толпа пылкихъ головъ ринулась за ними. "Тамъ все", думала она,-- "свобода, равенство, просвѣщеніе; туда, туда, за передовыми; тамъ путь въ землю обѣтованія." Здѣсь художественная натура Лучанинова спасла его; онъ остался, почти одинъ, на распутіи. Необдуманный шагъ стоилъ дорого нѣкоторымъ изъ друзей его, стоилъ дорого и Россіи, лишившейся многихъ полезныхъ силъ, годныхъ на лучшую ей послугу. Лучанинову противными казались эти фаланстеры, насилующіе природу человѣка, невозможными общества, миръ и согласіе которыхъ основывались на строгомъ, безпощадно сухомъ разчисленіи силъ человѣческихъ, свободнаго труда, доходовъ, почти шаговъ каждаго члена. "Да гдѣ же моя личная свобода? Гдѣ жь это самое дорогое мое достояніе?" думалъ онъ.
Романы Жоржъ-Занда, эти мастерскія иллюстраціи соціальныхъ ученій, читались и перечитывались молодежью, готовою для идеи простить и промахи рисунка, и вычурную ложь образовъ, писанныхъ безъ натуры. Художественному чутью Владиміра Лучанинова видна была фальшь: "какъ это при нарушеніи физіологическаго закона не происходитъ никакихъ перемѣнъ ни въ душѣ, ни въ тѣлѣ? Ни у одного героя не вскочитъ синяка послѣ порядочнаго удара вискомъ объ стѣну?" Онъ много спорилъ съ пріятелями Жоржъ-зандистами; но можно ли доказать человѣку лишенному музыкальнаго уха что оркестръ фальшивитъ?
Стоитъ задуматься надъ Жоржъ-Зандомъ, какъ художникомъ: творческая дѣятельность этого великаго художественнаго таланта, прикованнаго къ предвзятымъ теоріямъ, была похожа на полетъ сокола привязаннаго къ длинной веревкѣ; по временамъ, почуявъ прирожденную мощь свою, онъ обрывалъ досадную веревку, взмывалъ высоко въ высь, и тогда нельзя было не любоваться, какъ, то стрѣлой носился онъ по лазуревой шири, то, распустивъ крылья, медленно плавалъ по ней, какъ будто не нарадуясь своей свободѣ. Мнѣ возразятъ: "художникъ долженъ проводить современныя идеи, трогать вопросы дня сего". Все тронетъ онъ, на все откликнется, всему отвѣтитъ, лишь дайте ему волю; ему, какъ соловью, прирожденному жильцу лѣсовъ, полей, небесной, вольной выси, плохо поется въ вашихъ удобныхъ клѣткахъ, на вашемъ должикѣ. Это сознаетъ сама Жоржъ-Зандъ, и говоритъ не разъ въ своихъ воспоминаніяхъ, мѣстами покрытыхъ, будто флеромъ, глубокою грустью; невольно миришься съ писательницей, слушая эту задушевную исповѣдь честнаго женскаго сердца.