Родная старина пріютила оставшагося почти одинокимъ Владиміра Лучанинова; онъ принялся за чтеніе русскихъ лѣтописей; читалъ, безъ разбора, что ни попадалось, и скоро такъ затянулся въ туманную даль роднаго прошлаго что бросилъ все, и философію, которой отдался было на нѣкоторое время, и музыку; сталъ даже меньше прежняго заниматься славянскими языками. Къ послѣднимъ влекло его еще племенное родство и рѣчи, и понятій, даже образовъ. Одинъ изъ даровитыхъ профессоровъ, замѣтивъ склонность студента къ занятіямъ русскою исторіей, пригласилъ его къ себѣ, познакомилъ съ литературой предмета, далъ даже тему, помнится, "о духовныхъ завѣщаніяхъ". Лучаниновъ принялся за сочиненіе, но работа не клеилась. Разбирая длинные, ветхіе столбцы, вмѣсто того чтобы выбирать изъ нихъ нужныя для сочиненія цитаты, онъ представлялъ себѣ княжой старинный теремъ, съ лежащимъ подъ образами умирающимъ старцемъ хозяиномъ, бѣготню слугъ, робкій шепотъ сѣнныхъ дѣвушекъ, тревогу въ домѣ, площаднаго подъячаго, выводящаго замысловато-кудрявую заставную букву завѣщанія. Профессоръ не дождался сочиненія и не мало былъ удивленъ плохими отвѣтами Владиміра Алексѣевича на экзаменѣ. Лучаниновъ самъ говаривалъ товарищамъ что любитъ старину, "но странною любовью", по извѣстному выраженію Лермонтова о любви къ родинѣ. Зная довольно близко простой русскій народъ, Лучаниновъ имѣлъ въ немъ какъ бы натурщика для старины; это помогало ему воскрешать въ воображеніи типы старины и мѣшало отдаться изученію одной какой-либо стороны древняго быта. Онъ, въ этомъ случаѣ, напоминалъ ботаника залюбовавшагося превосходнымъ видомъ; позабытъ имъ гербаріумъ, забыта цѣль для которой онъ попалъ въ живописную мѣстность. "Какія тутъ микроскопическія наблюденія?" думаетъ онъ, разлегшись на берегу тихой, широкой рѣки, съ бѣлѣющими парусами барокъ, съ городомъ вдали, озареннымъ утреннимъ солнцемъ. "А этотъ темный сосновый боръ, задумавшійся надъ водою? А воздухъ? Нѣтъ; въ другой разъ примусь за наблюденія, а теперь полюбуюсь."
Нерѣдко упрекалъ онъ себя въ этомъ безцѣльномъ препровожденіи времени, давалъ себѣ слово приняться за серіозный трудъ, садился, выписывалъ нѣсколько цитатъ; но послѣ двухъ, трехъ дней насилія надъ собою опять пускался бродить по лѣтописи словно по картинной галлереѣ. Онъ цѣлые часы могъ просидѣть предъ стариннымъ портретомъ, предъ попавшеюся картиной изъ Олеарія, надъ мѣднымъ тѣльникомъ, монетою, найденными землекопомъ. Скоро онъ просто влюбился въ прошедшее; уже понятна стала ему красота кроткихъ образовъ старины; христіанскіе типы тружениковъ князей нашихъ сдѣлались больше по душѣ ему чѣмъ закованное въ латы гордое средневѣковое западное рыцарство. Попавъ на эту трудную, заросшую дорогу, Лучаниновъ, первое что сдѣлалъ, сжегъ всѣ свои стихи, разказы, и благодарилъ судьбу что ничего не удалось ему до сихъ поръ напечатать.
Вотъ та ступенька на которой стоялъ онъ когда пріѣхалъ въ Римъ; онъ чувствовалъ что идеалъ его еще смутно рисуется въ душѣ, что длинна, крута будетъ его дорога, что не близко даже до той станціи съ которой, наконецъ, съ нѣкоторою ясностью обрисуется желанный предметъ, завѣтная цѣль странствія; онъ чуялъ что не доставало ему чего-то важнаго, существеннаго, безъ чего не помогутъ ни подробное, вѣрное изображеніе тогдашней обстановки, ни копированіе съ натуры, ни пылъ самаго громаднаго воображенія; онъ чуялъ что есть связь у насъ, живая связь съ прошедшимъ. что смутно предчувствуется эта связь съ нимъ всѣми Русскими. Но въ чемъ же она? спрашивалъ онъ себя, и не находилъ отвѣта. Чтобъ отвѣтить на это нужно было ему испытать многое, пройти не малое пространство по шероховатой жизненной дорогѣ; ибо отвѣты на подобные вопросы вычитываются не изъ книгъ, а изъ опыта, изъ жизни.
Патеръ давно храпѣлъ, а Лучаниновъ все еще лежалъ въ потьмахъ съ открытыми глазами; наконецъ и его стала одолевать дремота. Сознаніе попробовало было разъ, другой схватиться съ нападавшимъ сномъ, но не осилило; сонъ одолѣлъ и сразу перепуталъ стройную вереницу мыслей, какъ шалунъ мальчикъ смѣшиваетъ шахматы на самомъ рѣшающемъ моментѣ трудной партіи.
XI.
Утромъ, часовъ въ восемь, патеръ и Лучаниновъ сидѣли у окна въ вагонѣ, другъ противъ друга; ихъ поѣздъ летѣлъ подлѣ самаго моря; мѣстами длинныя груды лавы чернѣли надъ лазурною, тихою поверхностью воды; онѣ производили впечатлѣніе какое бы произвели похоронныя дроги попавшія въ самую середину шумной и пестрой гулянки. Среди ликующей природы, на лазурномъ фонѣ моря и безоблачнаго неба, дымокъ Везувія вдали и эти груды лавы были совершенное "memento mori" нечаянно произнесенное среди веселой, огненной тарантеллы.
-- Torre del Annunziata, громко проговорилъ кондукторъ, войдя въ вагонъ. Паровикъ убавилъ ходу и черезъ двѣ, три минуты остановился у станціи. Патеръ и Лучаниновъ вышли, и усѣвшись въ извощичью коляску, отправились въ гостиницу.
-- Вонъ за холмомъ синѣетъ и Помпея, сказалъ патеръ, указывая на линію вдали, съ обозначившимися неясно на ней развалинами.
Уступаемъ перо самому Лучанинову; на счастье, намъ сообщено письмо его къ Варварѣ Тимоѳеевнѣ (сосѣдкѣ по имѣнію, кумѣ покойнаго Алексѣя Андреевича).
"Письмо ваше (писалъ онъ) я получилъ предъ отъѣздомъ въ Неаполь, въ Римѣ; я перечитывалъ его разъ десять и точно побывалъ, вмѣстѣ съ вами, въ нашемъ (тяжело вымолвить) уже разрушенномъ гнѣздѣ, въ саду, повидался съ няней, кормилицей, съ крестьянами. Отвѣчаю вамъ тоже съ развалинъ, только не Васильевскаго, а Помпеи. Вы входите въ городъ съ домами безъ крышъ; мостовыя изъ овальнаго, крупнаго булыжника, мѣстами даже со слѣдами отъ колесъ; фонтаны безъ воды, водопроводы. Точно вчера только перебрались куда-то съ пепелища жители. Мы, то-есть я и одинъ французскій священникъ, страстный археологъ (съ его словъ я могъ бы написать вамъ цѣлое изслѣдованіе о Помпеѣ, еслибы не боялся усыпить васъ), вошли прямо на форумъ, окруженный съ трехъ сторонъ портиками; между колоннъ стоятъ мраморныя подножія статуй знаменитыхъ гражданъ. Въ концѣ площади храмъ; широкая лѣстница ведетъ къ жертвеннику и мѣсту гдѣ помѣщалась статуя Юпитера, громадная, судя по найденной головѣ. (Какъ видите, дѣло было не шуточное; Зевесъ потерялъ голову.) Съ обѣихъ сторонъ статуи колоннады: за ними три небольшія комнаты, вѣроятно, для жрецовъ. На лѣвой сторонѣ форума храмъ со статуями Венеры и Гермафродиты, весь въ колоннахъ; на пьедесталахъ высѣчены имена жертвователей. Направо полукруглая курія съ сѣдалищами и нишами; рядомъ съ ней пантеонъ, гдѣ, посрединѣ открытаго двора, возвышается жертвенникъ, окруженный двѣнадцатью пьедесталами двѣнадцати великихъ божествъ; въ глубинѣ пантеона святилище (sanctarium), гдѣ найдены статуи Августа, Друза и Ливіи.... Но что же это? Я толкую вамъ точно наемный чичероне. Какъ передать, однакожь, впечатлѣніе произведенное на меня развалинами Помпеи? Дома небольшіе, вѣрнѣе, домики, съ расписанными внутри al fresco видами, миѳологическими сценами; полы во многихъ мозаичные. Въ Помпеѣ, въ вещахъ помпейскихъ, статуяхъ, картинахъ, во всемъ и всюду улыбается великая и кроткая наставница Италіи, Греція. Въ гордомъ, царственномъ Римѣ идея земнаго величія, горделивое величанье своею военною славой, гражданскою доблестью, вытѣснили почти совсѣмъ грацію и наивный, греческій юморъ; всюду тріумфы, геніи съ трубами и лавровыми вѣтвями; на аркахъ побѣдители въ вѣнцахъ, въ торжественныхъ колесницахъ, влекомыхъ гордыми конями; вокругъ знамена съ орлами, воины со львиными головами на оплечьяхъ; за колесницей, въ цѣпяхъ, со связанными назади руками, идутъ, понуривъ головы, плѣнники. Я люблю Римъ временъ Перуджино, и особенно Джіотто и Рафаеля (съ его картинъ, Парнасса напримѣръ, вѣетъ воздухомъ, не Рима, Греціи). Я люблю римскую развалину Кампаньи, увѣшанную вьющимся плющомъ и виноградомъ: люблю глушь, горную деревню, съ красивыми одеждами чочарокъ, такъ похожими на крашенинный, русскій сарафанъ; расшитые, бѣлые рукава ихъ рубашекъ совершенно наши крестьянскіе. Въ безжизненномъ, но все-таки прекрасномъ ликѣ Помпеи сильнѣе чѣмъ въ гордой, величавой осанкѣ Рима семейное сходство съ красавицей праматерью Элладой.