"Картина Брюллова, о которой нельзя не вспомнить говоря о Помпеѣ.... Но я боюсь говорить (вы такъ ее любите). Мнѣ кажется, не довольно обыденны, хоть и живы, изображенныя на ней сцены; отъ нихъ вѣетъ студіей, трагедіей Расина, разыгранною не сухими декламаторами, правда, а талантливою труппой. Послѣдніе его жанры заставляютъ думать: не рано ли Брюлловъ взялся за этотъ сюжетъ? По-моему, весь ужасъ этого дня гнѣва состоялъ именно въ томъ, что люди, городъ, были застигнуты врасплохъ; раскаленный пепелъ съ горящей сѣрой и камни, подъ глухой подземный гулъ, низринулись на жителей во время ихъ обыденныхъ, мелочныхъ занятій. Жрецъ сидѣлъ, обѣдалъ въ своей комнатѣ, при храмѣ Изиды; съѣлъ рыбы, курицу, очень удачно поджаренную на этотъ разъ, выпилъ свою обычную порцію фалерно и только что собрался отдохнуть, какъ вдругъ.... Крестьяне расплатились съ хозяиномъ гостиницы, возвратясь съ рынка, и укладывали на телѣги купленную провизію; вакханка одѣвалась, собираясь идти на праздникъ; прачки весело возвращались домой, получивъ давнишній долгъ съ промотавшейся матроны; патрицій нѣжился въ термахъ, любуясь на двухъ красивыхъ силачей, борцовъ пріѣхавшихъ изъ Байи потѣшать Помпейцевъ. Матроны сплетничали, возлежа въ триклиніумѣ за роскошнымъ обѣдомъ; Діомедъ съ женою, на своей загородной виллѣ, увидавъ изверженіе и наступающій мракъ, принялся укладывать, вмѣстѣ съ прислугой, что поцѣннѣе, велѣлъ закладывать проворнѣй лошадей, чтобы уѣхать отъ катастрофы; амфитеатръ готовился къ сегодняшнему представленію (какъ гласитъ афиша написанная на стѣнѣ); но приготовленные для зрѣлища восемь львовъ безжалостно изжарены Везувіемъ въ своихъ подземныхъ клѣткахъ; трагическій поэтъ, полулежа, спокойно перелистывалъ новую свою піесу; заранѣе слышалъ онъ клики одобренія, любуясь удачными мѣстами; воображалъ какъ силенъ выйдетъ тотъ или другой стихъ въ устахъ перваго трагика, въ маскѣ и котурнахъ вышедшаго, при рукоплесканіяхъ толпы, на scenium. Хотите войти въ домъ писателя? Войдемте. "Cave canem", гласитъ надпись на полу, въ сѣняхъ, подъ мозаичнымъ изображеніемъ цѣпной собаки; сѣни расписаны al fresco, сценами, быть-можетъ, изъ его трагедій: Ахиллъ прощается со своею Бризидой, Менелай съ Еленою, тутъ и чудакъ Икаръ, задумавшій поближе подлетѣть къ солнцу. Вотъ библіотека; въ ней на стѣнахъ написаны виды, можетъ-быть, дальней родины поэта; въ нишахъ нашли нѣсколько свитковъ чистаго папируса; въ lararium (кіотѣ) стоитъ статуя Бахуса.... Вы видите, что и тогда поэты теплили предъ нимъ неугасимую лампаду.
"Уже стемнѣло среди дня, точно въ могилѣ, когда поэтъ со слугою, мальчикомъ, едва отыскавъ лючерну, торопливо вздули огонь и вышли на улицу.-- Куда мы? робко спросилъ мальчикъ; но ничего не отвѣтилъ ему, поблѣднѣвшій мгновенно трагикъ, вслушиваясь въ раздирающіе вопли столпившихся около дома женщинъ; толпа изъ конныхъ, пѣшихъ, перепутавшихся колесницъ, съ крикомъ и проклятьями напирала къ дому, запрудивъ узкую улицу. Гудѣлъ подземный громъ; пепелъ, черною пеленой, стоялъ надъ городомъ.... И среди этого ада представьте озаренную внезапно краснымъ свѣтомъ факеловъ мимо тѣснящейся толпы, пьяную, смѣющуюся рожу бронзоваго фавна; среди общаго отчаянья, подъ ужасающій хоръ предсмертныхъ стоповъ, гуляка пляшетъ, прищуривъ отяжелѣвшіе отъ хмѣля вѣки и прищелкивая пальцами. Думалъ ли ваятель статуи что его фавнъ такъ безпощадно посмѣется надъ людскимъ ничтожествомъ?
"Мракъ былъ таковъ что въ Римѣ исчезло солнце, разказываетъ Плиній Младшій, свидѣтель катастрофы. Пепелъ доносило до Египта, Сиріи. "Мать уговаривала меня," говорилъ онъ, "спасаться самому, бросивъ ее; но я, взявъ ее за руку, принудилъ идти за мною. Уже пепелъ начиналъ падать на насъ; я обернулся,-- вижу, дымъ клубомъ догоняетъ насъ; онъ бѣжалъ, подобно потоку по землѣ. Покуда еще было довольно свѣтло, я крикнулъ матери: "своротимъ съ большой дороги; толпа раздавитъ насъ". Едва мы отбѣжали въ сторону, какъ темнота увеличилась до того что мы очутились среди темной, безлунной полуночи, или, вѣрнѣе, въ комнатѣ безъ оконъ, гдѣ потушили свѣтильники. Въ густой толпѣ ничего не слыхать было кромѣ женскихъ воплей, плача дѣтей, крика мужскихъ голосовъ; кто звалъ отца, кто жену, кто сына; не узнавали голосовъ другъ друга. Были такіе которые какъ величайшей милости просили смерти; одни еще взывали къ богамъ о помощи, другіе думали что все кончено, считая этотъ мракъ вѣчною ночью, которой суждено поглотить вселенную. Я утѣшалъ себя тѣмъ что умру и кричалъ въ ужасѣ: "міръ погибаетъ". Это разказъ Плинія.
"Вы спросите: "да какъ же это они не ожидали подобнаго, живя такъ близко отъ вулкана?" А мы? отвѣчу я. Да много ли, позвольте васъ спросить, прочнѣе эта плева, называемая нами грунтомъ, почвою, материкомъ и другими, успокоительными, но далеко не точными, именами? А думаемъ ли мы о ней?
"Весталка, съ бронзовымъ, зажженнымъ фонаремъ въ рукѣ, бѣжала было въ храмъ, но клубы раскаленнаго песку сломили ее съ ногъ, и дѣва грянулась безъ чувствъ предъ преддверіемъ. "Матерь Изида. Посейдонъ! Спасите!" отчаянно взывалъ вдали дряхлый, старческій голосъ. Въ отвѣтъ на этотъ зовъ звенятъ треножники, подъ гулъ подземныхъ, роковыхъ, ударовъ, колеблются подножія и, озарившіеся на мгновенье, мраморные лики глядятъ, какъ изумленные, на мрачный праздникъ разрушенія и смерти. Тутъ, вмѣсто своего младенца, второпяхъ, схватила молодая мать ненужный узелъ съ тряпками.... Тамъ на одрѣ недвижный старецъ зоветъ родныхъ, друзей, бѣжавшихъ въ страхѣ изъ дома; вотъ вѣтромъ распахнуло настежь двери, съ трескомъ летятъ стропила, бѣлая пыль рухнувшаго на полъ перистиля съ ногъ до головы осыпала старца; исчезъ подъ грудою каріатидъ, карнизовъ, обломковъ мрамора, старикъ, чтобы черезъ тысячу лѣтъ явить некрасивый скелетъ свой новому, чужому поколѣнію.
"Не взять ли назадъ строгую оцѣнку геніальной, все-таки, картины нашего Брюллова? Въ самомъ дѣлѣ, какая громаднѣйшая рама необходима для того чтобъ изобразить десятки, тысячи сценъ, положеній, этихъ трехъ сутокъ гнѣва; этихъ дней "града и огня, смѣшанныхъ съ кровію"?
"Былъ я и на Везувіи. Но вамъ нужно писать все по порядку; я знаю какъ вы будете читать письмо мое; усядетесь у себя въ комнатѣ, окнами въ садъ, и не отстанете отъ письма, пока воображеніе не нарисуетъ вамъ описываемыхъ зданій и мѣстностей. Поэтому-то и дѣлюсь я такъ охотно съ вами своими впечатлѣніями; вы самый благодарный читатель.
"Переночевавъ въ остеріи, на другой день, чѣмъ свѣтъ, мы сѣли на верховыхъ лошадей и поѣхали къ Везувію; проводникъ, на третьей лошади, везъ за нами корзинку съ провизіей и тремя бутылками мѣстнаго "Lagrima Christi". Миновавъ какую-то деревню, съ крестьянками одѣтыми въ синіе, русскіе наши, крашенниные сарафаны, съ бѣлыми расшитыми красною бумагой рукавами рубахъ, мы, наконецъ, увидали весь до подошвы предъ собою дымящійся волканъ. Сходство крестьянскаго женскаго наряда съ нашимъ не въ шутку заставляетъ думать: ужь не Славянки ли были Сабинки? Даже манеры ихъ напоминаютъ нашихъ крестьянокъ: та же привычка подпирать рукою подбородокъ, складывать руки на груди.
"Вотъ онъ, грозный истребитель пяти городовъ, "адъ среди земнаго рая", какъ назвалъ его Гёте. Среди роскошной растительности, веселыхъ деревенекъ окруженныхъ виноградниками, въ виду голубаго тихаго залива, Везувій въ самомъ дѣлѣ грозенъ со своею черною, дымящеюся вершиной.
"-- Верхами мы поѣдемъ на гору? спросилъ мой спутникъ, патеръ, проводника.