-- Штука важнецъ, братъ; старика, и то въ плясъ подмываетъ, одобрительно замѣтилъ голова, проходя мимо капельмейстера за губернаторомъ.
Краснолицый выпилъ еще рюмку настойки. Оркестръ началъ снова увертюру; усѣлись за обѣдъ. Барскій, поощренный успѣхомъ піесы, дирижировалъ еще одушевленнѣе.
Одинъ музыкантъ понимаетъ вполнѣ высокое наслажденіе дирижера; вмѣстивъ въ душѣ весь стройный планъ творенія, предслышитъ онъ грядущіе, одинъ за другимъ, громы, поющій величаніе чудесный хоръ; предвидитъ и пути, и исполненіе, поставленной въ основу мысли. И вотъ, по мановенію его жезла, подымается цѣлый сонмъ служебныхъ звуковъ; звенятъ серебряныя трубы, подъ грохотаніе литавръ, подъ яркіе и блещущіе молніями звуки скрипокъ. Въ его рукѣ движеніе идеи, весь постепенный ростъ ея и совершеніе; на немъ одномъ лежитъ тяжелая отвѣтственность за неудачу; за то, ему же одному летятъ и лавры, и цвѣты; къ нему обращены горящіе восторгомъ взоры.
Въ губернскомъ городѣ шелъ слухъ что о выкупѣ Барскаго хлопочетъ одно важное лицо, но никто не зналъ ничего вѣрнаго. Тарханковъ не подавалъ никакого вида. Вообще это дѣло было покуда для всѣхъ тайною.
Обѣдъ кончился; сыграли народный гимнъ; нѣкоторые разъѣхались. Губернаторъ попросилъ Барскаго сыграть что-нибудь; онъ сыгралъ "степь". Три раза онъ долженъ былъ повторить пѣсню.
И этотъ звукъ народной пѣсни, вѣрьте, не даромъ здѣсь ударилъ по сердцамъ; онъ служилъ общему дѣлу; забылся онъ потомъ, какъ позабыта искра, отъ которой запылали сотни верстъ вѣковаго, дремучаго бора.
Оркестромъ (во время игры Барскаго) управлялъ, робко и краснѣя, гобоистъ; акомпаниментъ къ двумъ пѣснямъ былъ его сочиненія. Чего тамъ не было? И колокольчикъ заливался, гремѣли бубенцы.... А тамъ гдѣ скрипка, подражая пастушьимъ рожкамъ, играла свои двойныя ноты, пѣлъ тихо, точно задумавшійся надъ сохою пахарь, віолончель; къ концу все больше и больше брала воли скрипка; оркестръ все тише и тише провожалъ ее и смолкъ тамъ, гдѣ она всею грудью раскатила свою верхнюю, удалую октаву. Въ залѣ все замерло. Голова, заложивъ руки за спину, понурилъ свою сѣдую голову и шакалъ, стоя посреди залы; деревня, дѣтство, пахарь дѣдъ, весь родной дальній уголъ, ожили, вызванные пѣсней, въ его старой памяти.
XIII.
-- Ну, врешь, игралъ; игралъ опять вчера? Меня, братъ, не надуешь, говорилъ Конотопскій, сидя въ рубашкѣ и рейтузахъ у письменнаго стола и оттачивая на ремнѣ бритву.-- Признавайся.
-- Червонецъ поставилъ, заѣхалъ къ Фогелю, отвѣчалъ лежавшій съ сигарою на диванѣ, въ русской, шелковой, рубахѣ, младшій Лучаниновъ, Петръ Алексѣевичъ.