-- А!... надоѣлъ! замѣтилъ Конотопскій, уставляя на щекѣ бритву.
Разговоръ этотъ шелъ утромъ, въ кабинетѣ московскаго дома Лучаниновыхъ. На креслахъ лежалъ гусарскій ментикъ Конотопскаго; на окнѣ стоялъ футляръ съ киверомъ; въ углу красовался небольшой, открытый чемоданъ, набитый бѣльемъ и платьемъ; на полу валялись веревки и клочки сѣна, вѣроятно захваченные изъ перекладной, вмѣстѣ съ вещами. Конотопскій пріѣхалъ въ Москву наканунѣ разговора, утромъ, изъ деревни; онъ пробирался въ полкъ, двинувшійся, по случаю войны, въ Бессарабію.
Петръ Алексѣевичъ воротился въ кабинетъ со стаканомъ чаю.
-- Когда же ждешь ты брата? спросилъ его Конотопскій, вытирая одеколономъ выбритый подбородокъ.
Онъ любилъ бриться и считалъ себя, не безъ основанія, мастеромъ этого дѣла.
-- Да со два на день жду; ужь онъ писалъ мнѣ изъ Венеціи, отвѣчалъ Лучаниновъ, усаживаясь со стаканомъ къ столику -- Странный онъ человѣкъ.... Тутъ дѣла, и какія еще, а онъ, знай, разъѣзжаетъ по Италіи....
-- А ты на что здѣсь, шелопай? Ты что сидишь? говорилъ Конотопскій.-- Я думалъ, онъ все сдѣлалъ, разузналъ, а онъ.... Ты просто варваръ, кровопійца.... Чѣмъ брата обвинять, ты за себя взгляни.... Ты что здѣсь дѣлаешь?
-- Да что же мнѣ-то дѣлать? Ну? Я былъ у трехъ адвокатовъ, посылалъ въ Петербургъ; никакихъ слѣдовъ нѣтъ, отвѣчалъ Лучаниновъ.-- Что бы ты сдѣлалъ?
-- Я? Самъ поѣхалъ бы; кричалъ бы вездѣ, жаловался.
-- На кого? На самихъ себя? спросилъ Лучаниновъ.-- Съ какими данными, опровергать, доказывать? Да что тутъ толковать.... Я давно плюнулъ на это дѣло. Надоѣло мнѣ это переливанье изъ пустаго въ порожнее.