Конотопскій задумчиво ходилъ изъ угла въ уголъ.
-- Чортъ побери, началъ онъ, послѣ нѣкотораго молчанія;-- въ самомъ дѣлѣ.... Ну, видишь ясно, что подлость сдѣлана, явная подлость, а какъ открыть ее? Я начинаю вѣрить, послѣ того что случилось съ вами, въ существованіе чертей. Законные наслѣдники, несомнѣнные, и нечѣмъ доказать.... Это, какъ хочешь, чертовщина.
-- Выпьемъ по рюмкѣ коньяку для разрѣшенія этого запутаннаго вопроса, сказалъ, поднявшись съ кресла, Лучаниновъ,
-- Давай, отвѣчалъ Конотопскій.-- Да вѣдь ты задуришь, варваръ?
-- Вотъ еще. Петруша! крикнулъ Петръ Алексѣевичъ.
Вошелъ Петруша.
-- Дай вамъ коньяку и сыру. Да чаю налей ему.
Конотопскій продолжалъ ходить по комнатѣ, обдумывая что-то.
-- Вотъ что.... вскрикивалъ онъ по временамъ.-- Да нѣтъ, оканчивалъ, опровергая тутъ же, блеснувшую мысль.-- Я бы, знаешь, что сдѣлалъ?... Впрочемъ.... Да, чортъ возьми, дѣло обдѣлано жестоко ловко.
Читатель видѣлъ младшаго Лучанинова цвѣтущимъ юношей, почти ребенкомъ; въ короткій, годовой промежутокъ времени онъ возмужалъ; лицо утратило, замѣтно, юношескую свѣжесть; походка, манеры сдѣлались полновѣснѣе, тяжелѣе. Сложень онъ былъ атлетомъ; высокая грудь, развитыя мышцы рукъ, походка, обличали человѣка сильнаго; онъ и былъ силенъ физически, но совершенно безсиленъ волею. Отличительною, главною чертой его характера было то что онъ подчинялся встрѣчному и поперечному, иногда человѣку пустому, стоявшему далеко ниже его по дарованіямъ, уму и по развитію. Попадалъ ли онъ въ кучку кутящихъ, молодыхъ купчиковъ, въ четверть часа былъ съ ними свой, сходился на "ты", пѣлъ съ ними "Волгу" звонкимъ своимъ теноромъ, ѣхалъ къ цыганамъ, и если насильно не вырывали его изъ этого пошлаго общества, онъ оставлялъ тамъ всѣ наличныя, а подъ часъ туда же, вслѣдъ за ассигнаціями, шла и шуба. Случалось, попадалъ дорогой, если ѣхалъ, разумѣется, одинъ, на сельскій храмовой праздникъ; и тамъ пѣлъ въ хороводѣ, пилъ съ мужиками брагу и вино, и проживалъ часто дней пять, недѣлю. Встрѣтившись съ игроками, дѣлался игрокомъ; игра, впрочемъ, не была у него страстью. Больше всего его тянуло къ пѣснѣ русской, къ кутежу, разгулу, во всю ширь, съ цыганами, съ пляской, подъ звонъ бубна, или торбана; тутъ онъ, какъ одурѣлый, готовъ былъ пить недѣлю. Одинъ онъ пить не могъ; ему былъ нуженъ собутыльникъ; но трудно было угадать съ кѣмъ онъ сойдется сегодня; случалось, Петръ Алексѣевичъ сидѣлъ цѣлый вечеръ въ трактирѣ, попивая коньякъ съ какимъ-нибудь отставнымъ пѣвчимъ, слушая его разказы о своихъ похожденіяхъ. Въ связи съ любовью къ пѣснѣ, была у Петра Лучанинова страсть къ русской тройкѣ, къ зимней ѣздѣ, съ громомъ бубенцовъ и колокольчика. Онъ былъ красивъ въ дубленомъ полушубкѣ, въ армякѣ на распашку, въ бараньей, заломленной на бокъ шапкѣ, и мастерски правилъ тройкой.