Брата любилъ Петръ Алексѣевичъ страстно; потеря отца еще крѣпче связала братьевъ. Старшаго Лучанинова не на шутку тревожила распущенность Петра Алексѣевича; онъ принимался не разъ серіозно говорить съ нимъ, но Петръ Лучаниновъ начиналъ смѣшить разказами о своихъ похожденіяхъ, и наставленіе оканчивалось общимъ хохотомъ, если выговоръ дѣлался при друзьяхъ. Пробовалъ смотрѣть Владиміръ Лучаниновъ на проказы брата какъ на шалость; но шалость, думалось ему, можетъ превратиться въ привычку; шутить съ хмѣлемъ точно также опасно какъ съ огнемъ. Кромѣ того, разнообразныя встрѣчи во время кутежей съ людьми пустыми, несносными отъ пустоты своей, вліяли на молодаго человѣка не совсѣмъ благодѣтельно. Петръ Алексѣевичъ, сойдясь съ иными на "ты" во время пирушки, не рѣшался, считалъ неловкимъ, даже несправедливымъ, раззнакомиться, хотя и понималъ что они стоятъ, и по образованію, и по характеру, далеко съ нимъ не вровень. Такимъ образомъ въ домѣ Лучаниновыхъ иной разъ собиралось общество самое разнообразное.
Конотопскій любилъ обоихъ братьевъ, но за Петромъ Алексѣевичемъ ухаживалъ какъ нянька за ребенкомъ; онъ отыскивалъ его по всей Москвѣ, когда Петръ Лучаниновъ пропадалъ, выручалъ изъ пьяной компаніи, бранилъ; но и его обезоруживалъ Петръ Алексѣевичъ, сообщая свои путевыя наблюденія и встрѣчи. Смѣшнѣе всего было когда Конотопскій, разсердившись на какую-нибудь новую выходку своего любимца, кричалъ на него:
-- Слушай, я тебя изломаю.
И атлетъ Лучаниновъ, не возражая, робко укладывался на диванъ и извинялся:
-- Ну, не горячись; не буду больше, извини; точно что глупо. Петръ Алексѣевичъ перешелъ, какъ мы говорили, изъ университета въ Одесскій лицей; по смерти отца онъ вышелъ, не кончивъ курса; въ Одессѣ онъ прожилъ значительную часть оставшихся послѣ отца денегъ, и пріѣхалъ въ Москву чтобы хлопотать по дѣлу объ имѣньи, отдать внаймы домъ и т. д. Домъ не сдавался; отъ дѣла ихъ отказывались лучшіе адвокаты, по причинѣ неимѣнія данныхъ доказывающихъ бракъ, и молодой человѣкъ жилъ въ Москвѣ безъ цѣли. Конотопскій, вглядываясь въ него, замѣчалъ въ немъ большую, опасную перемѣну. Петръ Алексѣевичъ сталъ задумчивъ; во время пирушекъ дѣлался мраченъ, придирчивъ; это давало поводъ думать что онъ началъ заливать виномъ снѣдающую его тоску.
"Надо напиться мнѣ съ нимъ", думалъ Конотопскій, "и вывѣдать вѣрна ли моя догадки Если вѣрна, дѣло изъ рукъ вонъ плохо; малый можетъ пропасть."
Петруша принесъ бутылку съ коньякомъ и сыръ.
-- Пей, не умѣя скрыть своего намѣренія и наливая рюмки, началъ Конотопскій.
Лучаниновъ, знавшій пріятеля насквозь, догадался и захохоталъ.
-- Хитришь, братъ, Константинъ Михайловичъ, сказалъ онъ.