Владиміръ Алексѣевичъ задумался.
-- Но что же мы?... Давайте обѣдать, пригласилъ онъ гостей, садясь за столъ.
Всѣ сѣли. Въ половинѣ обѣда кто-то сильно зазвонилъ у двери.
-- Это должно-бытъ Корневъ, замѣтилъ Владиміръ Алексѣевичъ;-- его звонъ; никто такъ сильно не звонитъ.
Въ переднюю дѣйствительно вошелъ Корневъ; сбросивъ пальто, онъ вступилъ въ залу со словами:
-- Ну, братъ, это сердце сердцу вѣсть подаетъ. Давно ли ты пріѣхалъ?
-- Только-что, отвѣчалъ пріѣзжій, обнимая пріятеля.-- Садись обѣдать.
Послѣ стола всѣ перешли въ кабинетъ и усѣлись, съ чашками кофе и сигарами, около камина. Рѣчь шла то о дѣлѣ Лучаниновыхъ, то о Барскомъ, объ освобожденіи котораго принялась было хлопотать графиня, но дѣло почему-то заглохло, то о войнѣ; наконецъ бесѣда перешла на другую тему дня. Отрывочные разказы и замѣтки Лучанинова производили на слушателей то же впечатлѣніе какое испытываешь перелистывая книжку художника съ эскизами набросанными то карандашомъ, то акварелью; мелькнетъ предъ зрителемъ народная, бойко накиданная, съ натуры, уличная сцена; перевернешь листъ,-- ландшафтъ; дальше хорошенькая женская головка; развалина античнаго водопровода увѣшанная зеленью, а подлѣ нея осликъ щиплющій траву, съ сидящею на немъ преспокойно птицей....
Разсматривая этотъ длинный рядъ безсвязныхъ замѣтокъ, придетъ ли въ голову кому-нибудь, кромѣ художника, что все -- и этотъ видъ, головка, осликъ, -- ступеньки къ третьему небу, къ самоопредѣленію, безъ коего не явится твореніе исполненное мысли и гармоніи? Трудно понять, до времени, какъ вяжутся между собою эти отдѣльные, иногда блестящіе куски; точно такъ трудно показать каждую степень образованія колоса изъ зерна, а между тѣмъ, наравнѣ съ крупными градусами роста, видны мельчайшія, незримыя почти для глаза, проявленія творческой силы.
-- А знаете, говорилъ Владиміръ Алексѣевичъ,-- еслибы наши художники, помимо римскаго антика, обращались прямо къ древней Греціи, у насъ въ историческихъ картинахъ, статуяхъ (въ родѣ Минина въ римской тогѣ), въ исторической драмѣ, не было бы столько фальши; русскій старинный типъ не ладитъ съ гордымъ римскимъ типомъ; онъ ближе къ греческому, античному.