Отъ того ли что привыкъ разчитывать каждую копѣйку, Павелъ Ивановичъ былъ человѣкъ кулакъ; онъ былъ не столько скупъ, сколько жаденъ; гдѣ нужно было показать себя, пріобрѣсть знакъ отличія, заставить говорить о себѣ, тамъ онъ не прочь былъ кинуть тысячу, другую. Больше всего онъ не любилъ противорѣчія. "Не прекословь", было его девизомъ. Какъ человѣкъ не заглядывавшій никогда пристально въ собственную свою душу, онъ не умѣлъ снисходить къ порокамъ, слабостямъ ближняго, и былъ тяжелъ въ отношеніяхъ къ подчиненнымъ. Онъ не былъ жестокъ, но малѣйшее противорѣчіе выводило его изъ себя, а отпоръ посильнѣе могъ довести до бѣшенства. Главною же страстью, деспотомъ души его, была жадность, страсть къ пріобрѣтенію; объясняя себѣ ее желаніемъ поддержать достоинство рода Тархановыхъ, онъ даже видѣлъ въ ней что-то благородное. Разсудокъ въ отношеніи къ этой страсти былъ у него въ положеніи крѣпостнаго дядьки приставленнаго къ баловню-барченку. Павелъ Ивановичъ заставлялъ его то и дѣло оправдывать иногда довольно грязныя проявленія своей жадности. И страсть стала властелиномъ души, какъ дѣлается деспотомъ семьи отцовскій баловень-ребенокъ.
-- Возьми этотъ ключъ, выпусти изъ чулана Василья Семенова и вели ему явиться въ письмоводительскую, сказалъ камердинеру Тарханковъ, отдавая ему лежавшій на письменномъ столѣ мѣдный небольшой ключъ.-- Я думаю, онъ проспался? А?
-- Какъ не проспаться-съ? Вѣдь съ обѣда вчера заперли, отвѣчалъ лакей, бережно складывая шлафрокъ.
Лакей вышелъ. Павелъ Ивановичъ началъ душиться. Пока онъ пропитываетъ свой сѣрый утренній сюртучекъ духами изъ граненой стклянки, мы опишемъ въ нѣсколькихъ словахъ домъ его.
Надобно сказать что Павлу Ивановичу, сыну небогатаго дворянина, весьма хотѣлось прослыть за аристократа. Онъ поручилъ съ этою цѣлію Василью Семенову, крѣпостному домашнему секретарю своему, отыскать въ родословной дворянъ, напечатанной, кажется, при Екатеринѣ, родъ Тархановыхъ и сдѣлать выписку. Нашлись въ домашней конторѣ какіе-то столбцы временъ Алексѣя Михайловича, гдѣ упоминался стольникъ Тарханковъ, и это помѣщено было въ записку. Отдѣлывая свой деревенскій домъ, запущенный братомъ, Павелъ Ивановичъ наставилъ вездѣ, внутри надъ дверями и снаружи надъ воротами, и во фронтонѣ, львовъ держащихъ гербъ Тарханковыхъ. На перстняхъ, запонкахъ, сигарочницахъ Павла Ивановича были тоже помѣщены гербы.
Убранство дома было богато, но безвкусно въ высшей степени; раззолоченныя двери, карнизы, расписанный дешевымъ живописцемъ куполъ залы, узоръ паркета, новыя картины изображающія, большею частію, неодѣтыхъ, дюжихъ Венеръ,-- все это било и рѣзало глаза; въ яркій солнечный день эта пестрота и блескъ, у нервнаго человѣка, способны были произвесть головокруженіе. Письмоводительская, о которой, мимоходомъ, упомянулъ хозяинъ, была на другой, менѣе нарядной, половинѣ дома: въ ней стѣны были выбѣлены, стояла одна конторка, съ зеленымъ засаленнымъ суконнымъ верхомъ, и столъ накрытый поношенною, расписанною клеенкой. На столѣ лежали толстые томы свода законовъ, стояла жестяная чернильница съ парою засохшихъ гусиныхъ перьевъ. Кресла были обиты полинялою шерстяною матеріей. Въ незавѣшенныя широкія окна ярко свѣтило солнце.
Но вотъ отворилась дверь, въ письмоводительскую важно вошелъ уже одѣтый Павелъ Ивановичъ; онъ опустился въ кресло стоявшее подлѣ письменнаго стола и принялся негромко насвистывать какую-то мелодію. Минуты черезъ три дверь тихо снова отворилась, и въ комнату, робкими, невѣрными шагами вошелъ человѣкъ лѣтъ сорока шести, въ синемъ, толстаго сукна, сюртукѣ, съ необыкновенно широкимъ воротникомъ, въ родѣ хомута. Лицо его было заспано, борода не брита; одинъ високъ былъ поднятъ отчаянно къ верху, другой опущенъ; видно было что онъ только что умылся и причесался, желая явиться къ барину въ возможно приличномъ видѣ. Незнакомецъ былъ только что выпущенный изъ-подъ ареста Василій Семеновъ, письмоводитель Павла Ивановича. Остановившись въ нѣкоторомъ отдаленіи отъ стола, онъ поправилъ съѣхавшій на бокъ узелъ чернаго коленкороваго галстука и устремилъ нѣсколько меланхолическій взоръ свой на помѣщика.
-- Ну, что, прочахъ? съ укоряющею миной, спросилъ Павелъ Ивановичъ.
-- Выспался-съ, отвѣчалъ, смутившись нѣсколько, пришедшій.
-- Пьяница ты... вѣдь я чуть было не пропустилъ срока подать аппелляцію, отозвался Павелъ Ивановичъ.-- Когда послѣдній срокъ?