-- Тринадцатаго марта-съ. Сроки не пропущены, мрачно отвѣчалъ Василій Семеновъ.
-- Такъ сейчасъ же садись и приготовь, черезъ день я ѣду въ городъ.
Сказавъ это Павелъ Ивановичъ свистнулъ, а письмоводитель подошелъ къ конторкѣ и, поднявъ крышку, началъ рыться въ бумагахъ.
-- Запереть его здѣсь, а ключъ отдать мнѣ, сказалъ Павелъ Ивановичъ вошедшему на свистъ камердинеру, поднявшись съ мѣста.-- Подай мнѣ шапку и пальто. Можешь ли ты писать? продолжалъ онъ, съ презрѣніемъ осматривая съ ногъ до головы Василья Семенова.
-- Ничего, могу-съ, отвѣчалъ Василій Семеновъ, вытаскивая толстую тетрадь въ засаленной сѣрой оберткѣ и не глядя на помѣщика.
Павелъ Ивановичъ, недовѣрчиво взглянувъ на него, надѣлъ мѣховое пальто поданное камердинеромъ, взялъ шапку и вышелъ изъ письмоводительской. У двери глухо прогудѣлъ замокъ.
Василій Семеновъ вынулъ изъ кармана круглую табатерку, понюхалъ, прокашлялся и, сѣвъ за письменный столъ, принялся за работу; заглядывая то въ толстую тетрадь, то въ сводъ законовъ, онъ съ полчаса нюхалъ табакъ и кашлялъ, соображая что-то. Наконецъ, разложивъ листъ чистой бумаги, дрожащею рукой взялъ перо и принялся водить имъ по воздуху. Видно было что рука не слушалась; послѣ нѣсколькихъ минутъ усилія она пошла, и черезъ полчаса листъ былъ исписанъ кругомъ тяжелымъ, но четкимъ, стариннымъ почеркомъ.
За дверьми послышался чей-то кашель. Пишущій прислушался.
-- Петръ Тимоѳеичъ, ты? нерѣшительно спросилъ онъ.
-- Я, отозвался кто-то за дверью.