-- Это правда, поѣзжай; поможетъ, говорилъ Конотопскій
Радушный отвѣтъ будущаго начальника обрадовалъ и вмѣстѣ напугалъ Владиміра Лучанинова; до полученія отвѣта у него была слабая надежда что онъ можетъ еще, не попавъ почему-либо на службу, приняться за любимое занятіе стариной; теперь спасенья не было; Конотопскій и Корневу какъ Кочкаревъ Подколесина, принялись понукать его ѣхать и опредѣлиться; надо было садиться за отношенія, рапорты, сообщенія, справки, надо было, волей или неволей, уѣхать, какъ сказочному царевичу, въ бумажное царство. "Житъ литературою, писать," подумалъ было онъ, но тутъ же порѣшилъ что это невозможно; разказы, этюды, безъ тенденціи врядъ приняли бы журналы, уже начинавшіе дѣлиться довольно ясно на лагери. А онъ не принадлежалъ ни къ одному. Сильное дарованіе могло бы быть, конечно, замѣчено, но онъ не признавалъ въ себѣ сильнаго дарованія. "Итакъ, въ страну чиновъ и вицъ-мундировъ", порѣшилъ молодой человѣкъ. Ходилъ слухъ что въ городѣ, куда онъ ѣхалъ, есть собранная встарину іезуитами библіотека, весьма богатая иностранными писателями о Россіи; это утѣшало его; запасъ лѣтописей, четь-минею, историческіе акты бралъ онъ съ собою.
Наконецъ Петръ Алексѣевичъ и Конотопскій уѣхали въ полкъ. Грустно было Владиміру Лучанинову разставаться съ братомъ, но въ то же время онъ былъ радъ что вырвалъ молодаго человѣка изъ пустѣйшей, безобразной среды и бездѣйствія. Въ одно осеннее, пасмурное утро Семенъ Ивановъ, управляющій и Петруша отправились проводить и Владиміръ Алексѣевича на желѣзную дорогу. Корневъ былъ у себя въ деревнѣ. Лучаниновъ ѣхалъ на Петербургъ для того чтобы не трястись половину пути на телѣгѣ и повидаться съ Аристарховымъ.
-- А я тебя побранить хочу, Владиміръ Алексѣевичъ, сказалъ Крупчатниковъ, отводя отъѣзжающаго въ сторону въ воксалѣ.
-- За что? спросилъ Лучаниновъ.
-- Какъ же это, денегъ у чужихъ заняли, по процентамъ, съ братомъ, а мнѣ не сказали ни слова.... Словно отъ чужаго прячетесь отъ меня, отвѣчалъ Семенъ Ивановъ.
-- У меня есть безыменные билеты, но я не хотѣлъ ихъ здѣсь мѣнять, говорилъ, покраснѣвъ, Лучаниновъ.
-- Да это все едино, а меня обходить тебѣ не слѣдуетъ; грѣшно; отцы наши какъ жили межь собою, въ дружелюбіи, такъ и намъ жить велѣли, обидчиво произнесъ Крупчатниковъ.-- Нѣтъ, Володиміръ Алексѣичъ, дай ты мнѣ слово честное, будетъ тебѣ нужда, не обходить меня:. Мнѣ и матушка наказывала такъ.... А объ уплатѣ не тревожься.... Богъ дастъ сочтемся.
Лучаниновъ тронутъ былъ этимъ. Послѣ перемѣны его обстоятельствъ, многіе изъ знакомыхъ показали свою настоящкю начинку. Въ самыхъ деликатнѣйшихъ, до приторности, людяхъ объявились жесткость и грубость; нѣкоторые едва улостоивали его пожатія руки; другіе насмѣшливо отзывались, почти вслухъ при немъ, о его пустотѣ и непрактичности.... Грустно было глядѣть ему на все это не столько за себя, сколько за людей, за человѣка. "Такъ вотъ чему вы кланялись", думая разорившійся богачъ. За то, какъ вдвойнѣ дороги стали Лучанинову тѣ изъ друзей которые остались тѣми же кѣмъ были, несмотря на измѣненіе дѣлъ его. И приложилъ забытыя, видно, опытамъ, слова покойнаго отца: "деньги, это одинъ изъ пробныхъ камней человѣка; если при перемѣнѣ твоихъ дѣлъ остался твой пріятель неизмѣненъ,-- вѣрь такому пріятелю; если при раздѣлѣ наслѣдства не позеленѣли, отъ жадностіи, глаза у твоего родственника,-- не разставайся съ такимъ родственникомъ. Эти оба истинно добрые, честные люди."
-----