-- Я слышу, здѣсь толкуютъ о Славянахъ, началъ Лучаниновъ, усаживаясь въ кресло.-- Это отрадно; вопросъ, стало-быть, занимаетъ общество.
Графъ закурилъ сигару и минуты въ двѣ молча смотрѣлъ на молодаго гостя.
-- А вы, я вижу, все тотъ же, прежній энтузіастъ, началъ онъ, улыбаясь,-- Не знаете вы, значитъ, нашего общества; я разкажу вамъ какъ занимаютъ его Славяне: пріѣхалъ въ Россію Сербъ, довольно извѣстный борецъ славянскаго дѣла; для общества находили новенькихъ. Вотъ и принялись таскать его по гостинымъ, приглашать на обѣды. Меня, напримѣръ, одолѣли кузины; узнали что я знакомъ съ нимъ по Константинополю; роди, да подай имъ Серба. Молодые дипломаты, ученые славинисты надоѣдаютъ ему, сидятъ у него по цѣлымъ часамъ, даже когда его нѣтъ дома, чтобы показать, кому вѣдать надлежитъ, какъ они глубоко понимаютъ славянскій вопросъ; это поможетъ однимъ получить мѣстечко, другимъ возвысить себя во мнѣніи знакомыхъ. "Вотъ-де какой дипломатъ, по цѣлымъ часамъ сидитъ у Серба". Есть, правда, и у насъ люди, истинно преданные д ѣ лу, но ихъ немного. А общество? У него сегодня -- Сербъ, завтра Венгерецъ, послѣ завтра Итальянецъ...... Да, признаться, и горевать объ этомъ нечего; чѣмъ бы дитя не тѣшилось, лишь бы не плакало, закончилъ графъ.
Не совсѣмъ правъ былъ, говоря это, его сіятельство. Слушая потрясающіе разказы Славянъ о бѣдахъ своихъ, общество наше искренно имъ сочувствуетъ, радушіе, съ которымъ принимаетъ оно односемьянъ дорогихъ гостей, безъ сомнѣнія, изкренно и непритворно. Грустно одно что благородные, высокіе порывы души у всѣхъ насъ остаются покуда кратковременными вспышками. Жизнь разложила свою лавочку съ игрушками, мы кинулись, и позабыты высокія душевныя движенія. Въ минуту благодушія кто необниметь, не утѣшитъ темнымъ словомъ огорченнаго брата? Это сдѣлаетъ каждый изъ насъ, сдѣлаетъ искренно, безъ лицемѣрства. Но кто пойдетъ неустрашимо дѣлить съ нимъ опасности? Въ преддверіи судилища кто не отвергнется трикраты, далеко прежде нежели пѣтелъ возгласитъ? Въ виду Голгоѳы кто изъ насъ не изречетъ: "не вѣмъ его", не отойдетъ, быть-можетъ плача горько? Почти до вечера шелъ жаркій споръ у Лучанинова съ графомъ о славянскомъ вопросѣ. Графъ, по разставленнымъ политикою шашкамъ, дѣлалъ выводы, а Лучаниновъ, вѣруя почему-то въ будущее Славянъ, говорилъ жаркія импровизаціи.
-- Дай Богъ, говорилъ на нихъ, пожимая плечами, графъ;-- что, признаюсь вамъ, плохо какъ-то вѣрится.
-- Вамъ потому не вѣрится что вы смотрите на вопросъ въ западныя стекла... Я повторяю, какъ Только перейдетъ дѣло на религіозную почву, оно рѣшится быстро, къ удивленію Запада, къ славѣ и чести для Россіи и всего славянства, горячился Лучниновъ.
-- Но для этого нуженъ вѣдь вожатый, возразилъ графъ.
-- И явится.... Повѣрьте.... Богъ воздвигнетъ потребнаго за время свое.
-- Вашими бы устами медъ пить, отвѣчалъ ни это графъ.
Лучаниновъ уѣхалъ. Въ своемъ нумерѣ онъ нашелъ записку дипломата что завтра, въ десять часовъ утра, ждетъ его Аристарховъ.