XV.
Губерніи заняты были отправкой ополченцевъ; въ уѣздныхъ и губернскихъ городахъ, присланные изъ полковъ фельдфебели строили и выправляли мужиковъ, перемѣнившихъ просторные кафтаны свои на ополченскіе казакины; помѣщики помоложе щеголяли въ сѣрыхъ ополченскихъ чекменяхъ и длинныхъ русскихъ сапогахъ; начальники ополченій совѣщались съ предводителями, съ губернаторомъ о выступленіи; подрядчики и коммиссаріатскіе чиновники возились съ обращиками сапоговъ, полушубковъ, суконъ. Въ городскомъ кабинетѣ Тарханкова также лежали на полу свертки сѣраго солдатскаго сукна, стояло нѣсколько паръ новыхъ, образцовыхъ сапогъ; онъ, какъ мы сказали, взялъ подрядъ обмундировать и доставлять провіантъ на ополченцевъ своей губерніи.
Въ городѣ на вечерахъ появились два, три новые танцора въ сапогахъ съ лаковыми голенищами, въ красныхъ шелковыхъ кушакахъ по ополченскимъ, щегольски сшитымъ казакинамъ; дѣвицы съ особеннымъ удовольствіемъ шли танцовать съ ними мазурки, польки и кадрили.
По отдаленности военныхъ дѣйствій, о войнѣ толковали только тѣ чьи родственники отправились въ дѣйствующую армію. А между тѣмъ газетныя извѣстія начинали пророчить широкіе размѣры кампаніи; Англія, Франція, Австрія подымались противъ Россіи; надвигала съ Запада не малая туча. Въ служебныхъ, высшихъ сферахъ губерній поговаривали на ухо о высадкѣ Англичанъ и Французовъ въ Крымъ; но этимъ извѣстіямъ, получаемымъ изъ столицъ, не всѣ и не совсѣмъ сначала вѣрили. Наконецъ губернскія ополченія, напутствуемыя обѣдами, молебнами, наставленіями и благословеніями владыки, выступали. Въ помѣщичьихъ домахъ ожидались нетерпѣливо письма отъ ушедшихъ; губернаторы то и дѣло пллучали донесенія отъ исправниковъ о проходѣ ратниковъ, соображенія о количествѣ подводъ требующихся для ополченскихъ отрядовъ.
Павелъ Ивановичъ, озабоченный отправкой ополченцевъ, какъ предводитель и какъ поставщикъ, жилъ, въ послѣднее время, почти безвыѣздно въ городѣ. Губернаторъ выѣхалъ наконецъ въ Петербургъ, и слухи о запискѣ по дѣлу Тарханкова съ Лучаниновыми возобновились въ обществѣ. Говорили что Тарханкову не сдобровать, и по временамъ довольно громко и открыто начали порицать его поступокъ. Пока везетъ человѣку, всѣ сквозь пальцы смотрятъ на его грязноватые поступки; но покачнись немного пьедесталъ на который судьба поставила счастливца, тотчасъ всѣ нападутъ на него съ негодованіемъ, подымутъ старое, всѣ прежніе грѣхи и грѣшки. Поговаривали въ обществѣ что имѣнье непремѣнно перейдетъ къ законнымъ наслѣдникамъ, что Тарханковъ скрылъ документы, подкупилъ кого нужно было, и что попадетъ онъ за эту продѣлку подъ уголовный судъ. Павелъ Ивановичъ не падалъ однако нисколько духомъ; онъ продолжалъ съ достоинствомъ принимать у себя дворянъ, дѣлать визиты, тонко намекая при случаѣ что у него много враговъ и завистниковъ, но что человѣкъ чистый не боится клеветы.
Между тѣмъ Барскій возился съ доморощеннымъ оркестромъ; каждое утро музыканты сыгрывались; дѣло шло, конечно, лучше прежняго, но недостатокъ слушателей отбивалъ охоту у капельмейстера. Музыканту нужна аудиторія, какъ рыбѣ вода; нельзя играть съ удовольствіемъ только для самого себя; самый громадный талантъ чахнетъ безъ возможности подѣлиться. Охотнѣе занимался Барскій съ гобоистомъ; замѣчательное дарованіе юноши развивалось быстро подъ руководствомъ дѣльнаго наставника. Чрезъ Палашова Барскій хлопоталъ помѣстить пѣвицу Грушу въ театральную школу; слухъ объ этомъ, чрезъ камердинера, дошелъ до Павла Ивановича, и музыкантъ выдержалъ два, три непріятныя объясненія съ помѣщикомъ по этому поводу. Тарханковъ прямо сказалъ что Барскій дѣйствовалъ подло, обратившись, безъ его вѣдома, съ просьбой о Грушѣ къ Палашову.
У музыканта начиналось уже страшное состояніе, знакомое людямъ со врожденною способностью, съ любовью къ своему дѣлу, лишеннымъ почему-либо возможности работать; у него, что называется, отнимались руки. Нерѣдко талантъ, махнувъ рукою на все, чтобы позабыться, заморить лихорадочною возню непримѣненныхъ къ дѣлу силъ своихъ, прибѣгаетъ къ чаркѣ. Барскій не дошелъ какъ-то до этого, но энергія начала оставлять его; онъ не дотрогивался по недѣлѣ до своей скрипки; по утрамъ, зѣвая, дирижировалъ оркестромъ, а день лежалъ, читая старыя газеты, или ходилъ къ прикащику поболтать о пустякахъ. Даже въ лицѣ его стала замѣтна страшная усталость отъ бездѣйствія и окружающей пустоты. Изрѣдка получалъ онъ письма отъ Сѣткиной; отецъ ея умеръ: она жила бѣдно, на той же квартирѣ, пробавляясь двумя, тремя рублевыми уроками и шитьемъ платьевъ; онъ угадывалъ это, хотя дѣвушка не говорила въ письмахъ ни слова о своихъ денежныхъ средствахъ.
Дворня и взрослые музыканты дичились Барскаго, страха ради Іудейска; онъ не винилъ ихъ, зная что отъ помѣщика дѣйствительно могло достаться бѣднякамъ за расположеніе къ человѣку состоящему подъ барскою опалой; тѣмъ не менѣе положеніо его среди дворовыхъ дѣвалось невыносимымъ. Гоненія отъ Павла Ивановича продолжались: напивалась волторна, контрабасъ, неспокойный во хмѣлю, сворачивалъ въ сторону амбушуръ кларнетисту, колотили флейту мужики за излишнее вниманіе къ прекрасному полу, камердинеръ доносилъ барину, и Барскій былъ за все въ отвѣтѣ. "Какой ты братецъ, капельмейстеръ." говорилъ ему при такихъ случаяхъ помѣщикъ; "ты тряпка; всякая баба осмѣетъ тебя: оркестръ никогда у меня не былъ такъ распущенъ."
Лѣтомъ Барскій часто уходилъ въ лѣсъ и лежалъ тамъ иногда по цѣлымъ часамъ; осенью же, въ дождливую погоду волей-неволей приходилось сидѣть въ мрачномъ, грязномъ флигелѣ. Въ городѣ онъ бывалъ разъ въ мѣсяцъ, но къ Палашову боялся заходить, ибо каждый шагъ его извѣстенъ былъ чрезъ камердинера Павлу Ивановичу. Причиной этой преслѣдованія, злорадства со стороны камердинера была отчасти любовь возгорѣвшаяся въ душѣ господскаго любимца къ Грушѣ; хлопоты Барскаго о помѣщеніи дѣвочки въ театральную школу лишали влюбленнаго надежды на обладаніе любимымъ существомъ. Груша, какъ на грѣхъ, не отвѣчала ему, какъ онъ ни преслѣдовалъ ее нѣжностями; дѣвочка платила за нихъ гримасами, бранью, а подъ часъ и плевками чуть не въ лицо селадону. Главнымъ же поводомъ къ ненависти было другое: Барскій, какъ всякій человѣкъ выросшій на волѣ, будучи совершенно неспособенъ примиряться съ рабскимъ положеніемъ крѣпостнаго Тарханкова, стоялъ живымъ укоромъ предъ камердинеромъ, давно продавшимъ все дорогое, и свободу, и свою совѣсть, за скудную, подчасъ злѣйшую брани, помѣщичью ласку.
Барскій замѣчалъ страсть камердинера къ Грушѣ и оттого, дѣйствительно, хлопоталъ какъ можно поскорѣе отправить дѣвочку въ Москву. Палашовъ писалъ два раза въ Москву кому-то, но отвѣта еще не было.