Толки объ освобожденіи самого Барскаго стихли въ губернскомъ городѣ. "Для чего вытащила меня судьба, когда я былъ ребенкомъ, изъ этого болота?" думалъ бѣднякъ, перебирая на досугѣ свое прошедшее. "Для чего я встрѣтился съ ней, съ этимъ заброшеннымъ, бѣднымъ созданіемъ, не имѣя возможности быть подлѣ нея, помочь ей?" -- "Вы сила," припоминались ему слова Владиміра Алексѣевича. "Безъ этихъ бѣдъ вы не умѣли бы плакать на вашей скрипкѣ." -- "Хороша сила! Да если и есть она, на что ее употребить? Чтобы произвесть изъ этого даровитаго мальчика мученика? А плакать? Разливайся плачемъ этихъ стѣнахъ; прикащикъ, одобрительно кивнувъ головою, скажетъ: "золотыя руки у тебя, Захарушка": да Василій Семеновъ услыхавъ "Степь," либо "Лучинушку" напьется до безчувствія."
Отправивъ ополченіе, Тарханковъ возвратился въ деревню; однажды утромъ (это было осенью), часовъ въ восемь утра, Барскій сидѣлъ за самоваромъ; гобоистъ разливалъ по обыкновенію чай: въ комнатѣ трещала топившаяся печка; музыканты еще не сходились: дежурный мальчикъ убиралъ музыкантскую.
-- Пожалуйте къ барину, Захаръ Петровичъ, тоненькимъ голоскомъ произнесъ вбѣжавшій казачокъ.
Щипнувъ мимоходомъ дежурнаго, онъ выбѣжалъ изъ музыкантской.
-- А что у насъ, никто никого не побилъ? Не слыхать ничего? спросилъ гобоиста Барскій, поднимаясь съ дивана.
-- Нѣтъ, не слыхать, Захаръ Петровичъ: миръ и тишина покуда, разсмѣявшись, отвѣчалъ гобоистъ.
Надѣвъ пальто и шляпу, Барскій вышелъ изъ флигеля. На шляпу его тоже непріязненно посматривалъ Павелъ Ивановичъ; прочіе дворовые не смѣли ходить въ шапкахъ господскомъ дворомъ, и прикащикъ, изъ доброжелательства, не разъ замѣчалъ Барскому: "напрасно ты, братъ, шляпу надѣваешь; далеко ли черезъ дворъ перебѣжать? Онъ у насъ не любитъ этого; неуваженіемъ считаетъ." Мѣстоименіями "онъ", "нашъ" и существительнымъ "медвѣдь" величала дворня заглазно помѣщика. Барскій, страдавшій нерѣдко мигренемъ, не рѣшался отказаться, зимою и осенью, отъ роскоши носить шапку.
-- Пожалуйте въ кабинетъ, угрюмо произнесъ, не глядя въ глаза Барскому, камердинеръ.
Музыкантъ раздѣлся, оставилъ шляпу, какъ знакъ неуваженія, въ передней, оправилъ волосы и отправился чрезъ залу къ кабинету. Каждый разъ когда онъ брался за блестящую бронзовую ручку двери барскаго кабинета, болѣзненно сжималось у него сердце; кромѣ оскорбленій, ничего не слыхалъ онъ за этою дверью; ласковый тонъ, принимаемый помѣщикомъ въ милостивомъ расположеніи духа, звучалъ для Барскаго оскорбительнѣе самыхъ выговоровъ; въ тонѣ помѣщичьихъ похвалъ и ласки Тарханкова сквозила гордость обладателя; такъ, казалось, продавецъ негровъ хвалитъ невольницу умѣющую щегольнуть формами и нарядомъ предъ покупателями. Барскій отворилъ дверь и сталъ у стѣны, при входѣ Павелъ Ивановичъ полулежалъ на диванѣ, въ халатѣ, покуривая трубку.
-- Здравствуй, произнесъ онъ, какимъ-то таинственнымъ, особымъ тономъ, въ отвѣтъ на поклонъ музыканта.