-- То-то и есть.... Онъ негодяй.... Переодѣтый, можетъ-бытъ, пріѣдетъ, вечеромъ.... Не прозѣвай, смотри, повторилъ Аристарховъ, садясь въ дрожки.
"Не можетъ быть чтобъ онъ лгалъ, размышлялъ, въ свою очередь, Лучаниновъ, шагая по троттуару. Не въ состояніи я допустить подобной низости въ человѣкѣ. Вѣдь все-таки, кромѣ добра, привѣта, помощи, онъ не видалъ ничего отъ покойнаго отца моего." Такъ утѣшалъ, старался увѣрить себя человѣкъ, обладавшій не совсѣмъ обыкновеннымъ даромъ наблюдательности; сначала показалось ему яснымъ что развязка дѣла въ рукахъ у Аристархова.... Но взвѣсивъ въ умѣ, смѣривъ степень подлости какая потребна для того чтобы такъ нагло лгать, да еще издѣваясь въ то же время надъ своею жертвой, молодой наблюдатель, не задумавшись, тотчасъ же отказался отъ своего вывода. "Нѣтъ, я ошибся; вотъ и довѣрься, послѣ этого, своему дару наблюденія," продолжалъ думать онъ, поднимаясь на лѣстницу квартиры одного университетскаго товарища.
Большинство считаетъ людей подобныхъ Лучанинову почти слѣпорожденными. "Поэта малый ребенокъ проведетъ," думаетъ большинство, и думаетъ, отчасти, не безъ основанія. Умственный взоръ художника, правда, весьма рѣдко обращенъ на внѣшній міръ, на такъ-называемое "житейское"; онъ весь устремленъ внутрь, въ собственную душу. Но когда обратится этотъ взоръ на окружающую, житейскую среду, то разглядитъ, конечно, и скорѣй, и больше чѣмъ глазъ самаго тонкаго практика. Поэты рѣдко употребляютъ на житейскія выгоды себѣ этотъ великій даръ, какъ силачи рѣдко употребляютъ въ дѣло свою силу. Однако, въ чемъ же, какъ не въ этой зоркости, лежитъ причина скорби и тоски, которыми вѣдь переполнены почти всѣ пѣсни и не одного поэта?
Теперь понятнѣе, можетъ-быть, читателю честное обращеніе Лучанинова къ совѣсти, къ душѣ Аристархова. Вѣра въ существованіе доли добра въ душѣ даже злодѣя присуща каждому. Не всегда удается вызвать эту небесную искру, но она теплится тамъ въ самомъ непроницаемомъ мракѣ. И если на послѣдній вопль любви упорно промолчитъ тотъ къ кому обращенъ этотъ вопль, и не отвѣтитъ тою же любовью,-- горе ему; рано ли, поздно ли, а разгорится, запылаетъ искра, но уже только для того чтобъ освѣтить ужасающимъ свѣтомъ человѣку все имъ содѣянное.
Владиміръ Алексѣевичъ вошелъ по знакомой лѣстницѣ въ верхній этажъ и позвонилъ. Дверь отворила толстая кухарка. "Кого вамъ?" Лучаниновъ сказалъ фамилію знакомаго. "Они переѣхали въ средній этажъ, въ пятый нумеръ; снизу вторая лѣстница". Лучаниновъ спустился, отыскалъ нумеръ квартиры и позвонилъ; на звонъ вышелъ лакей, во фракѣ и нитяныхъ перчаткахъ "Видно не тутъ", подумалъ Владиміръ Алексѣевичъ. Но оказалось что тутъ; лакей пошелъ докладывать, оставивъ посѣтителя въ передней съ ясеневымъ зеркаломъ; изъ залы несло курительнымъ порошкомъ.
-- Пожалуйте въ кабинетъ, пригласилъ воротившійся съ доклада слуга, снимая пальто съ гостя.
"Что за чертовщина?" думалъ Лучаниновъ, разсматривая небольшую залу и вступая въ кабинетъ, съ коврами и чугуннымъ, щегольскимъ каминомъ; товарищъ былъ тотъ самый съ которымъ бесѣдовали (да припомнитъ читатель) Корневъ и Долгушинъ.
-- Здравствуй, голубчикъ. Какъ я радъ, началъ хозяинъ, обнимая Лучанинова.
-- Объясни мнѣ, что за перемѣна? Я было на чердакъ къ тебѣ, говорятъ, съѣхалъ, началъ Владиміръ Алексѣевичъ.
-- Женился, братъ.... Не успѣлъ, вотъ еще, васъ увѣдомить, отвѣчалъ хозяинъ.