Однажды зимой, часовъ въ пять вечера, Лучаниновъ возвратился со службы. Онъ началъ чаще бывать въ канцеляріи; его прикомандировали къ одному начальнику отдѣленія, не знающему по-русски Нѣмцу, для перевода бумагъ; разчитывая получить хоть небольшое жалованье, Владиміръ Алексѣевичъ началъ переводить скучнѣйшіе, длинные періоды и мудреныя фразы о самыхъ простыхъ вещахъ. Въ ожиданіи самовара, который ставилъ ему хозяинъ-ткачъ, Латышъ, прикидывавшійся Нѣмцемъ, Лучаниновъ стоялъ у окна, заложивъ за спину руки. Въ мезонинѣ деревяннаго, новаго, бревенчатаго домика, противъ его квартиры, то показывался, то исчезалъ свѣтъ. Лучаниновъ, облокотясь на подоконникъ, сталъ наблюдать; черезъ минуту въ широкомъ полукругломъ окнѣ появилась, съ зажженною свѣчой въ рукѣ, дѣвушка; свѣтъ, падая ей прямо на лицо, ярко озарялъ хорошенькую темнорусую головку; во вьющихся немного волосахъ пестрѣли розовыя, голубыя и бѣлыя ленточки. Дѣвочка, замѣтно, была въ страшныхъ хлопотахъ, убирая себя чѣмъ попало; то быстро хватала она съ окна свѣчку и подбѣгала, должно-быть, къ зеркалу, то исчезала въ дверяхъ сосѣдней комнаты и возвращалась оттуда съ новымъ лучкомъ лентъ. Лучаниновъ досталъ бинокль и усѣлся у окошка. Въ окнѣ стемнѣло; полоса свѣта, лежавшая за стѣнѣ, и свѣтъ въ дверяхъ доказывали что огонь былъ въ сосѣдней комнатѣ. Черезъ четверть часа дѣвочка вбѣжала, со свѣчою, въ высокомъ, убранномъ оборками, невиданномъ чепцѣ; на узенькія, еще не развившіяся плечи накинута была красная старинная шаль съ широкою разноцвѣтною каймой; поставивъ на окно свѣчу, шалунья подбѣжала къ зеркалу и принялась завязывать подъ подбородкомъ голубыя, широкія ленты чепца. Лучаниновъ засмѣялся, поправляя фокусъ бинокля. Между тѣмъ дѣвочка завязала чепецъ и, повертываясь точно обезьянка предъ зеркаломъ, начала охорашивать на себѣ шаль, конецъ которой разстилался шлейфомъ по полу; уложивъ, какъ слѣдуетъ, складки платка, она важно прошлась нѣсколько разъ по комнатѣ; но вдругъ, прислушавшись къ чему-то, быстро сдернула съ головы чепецъ и потушила свѣчку. Минуты черезъ три свѣтъ снова появился въ окнѣ, но дѣвочка на этотъ разъ уже смирно, какъ ни въ чемъ не бывало, сидѣла въ своемъ свѣтломъ платьицѣ подлѣ окошка; на свѣтломъ фонѣ освѣщенной комнаты ясно вырѣзывался темный сидуетъ головки съ немного вздернутымъ носикомъ и какимъ-то страннымъ локономъ напереди; лентъ на головѣ уже не было. Другая фигура, старушки, подбирала тряпки, чепцы съ полу и по временамъ относилась съ укоряющими жестами къ разоблаченной щеголихѣ. Дѣвочка сидѣла неподвижно, потупивъ головку, точно статуйка, у окошка.
Въ это время въ дверяхъ квартиры Лучанинова показался низенькій, толстый старикъ хозяинъ, съ самоваромъ въ рукахъ. Лучаниновъ зажегъ свѣчку. Поставивъ на подъ кипѣвшій самоваръ, хозяинъ снялъ засаленную плисовую шапочку, и обдергивая синюю шерстяную фуфайку, началъ раскланиваться съ постояльцемъ.
-- Schön guten Abend, запищалъ онъ какимъ-то жалобнымъ голосомъ, вытирая рукавомъ фуфайки красное, тоже плаксивое лицо.-- Eitsuhuldigen Sie.... Куда прикажете поставить?
-- Да вотъ сюда потрудитесь, отвѣчалъ Лучаниновъ, указавъ на накрытый салфеткой столъ, подлѣ дивана.
Хозяинъ, крехтя, поставилъ самоваръ на указанное мѣсто, и взявъ со стула шапочку, сбирался сдѣлать реверансъ, предъ удаленіемъ.
-- А не хотите ли со мной выпить стаканъ грогу? остановилъ его Лучаниновъ.-- У меня, кажется, есть коньякъ. Вотъ вамъ сигара. Setzen Sie sich.
Хозяинъ сдѣлалъ плаксивую гримасу, по всей вѣроятности исправлявшую у него должность улыбки, закончилъ предпринятый реверансъ и сѣлъ на кончикъ студа у дверей.
-- Садитесь ближе, говорилъ Владиміръ Алексѣевичъ, заваривая чай.-- Вотъ въ кресла. Да курите.
Но хозяинъ нерѣшительно глядѣлъ на него, сохраняя въ лицѣ плаксивую, означавшую улыбку, мину.
-- Что же вы не закуриваете вашу сигару? спросилъ Лучаниновъ.