Нанявъ небольшую квартирку въ дальней, уединенной улицѣ, Лучаниновъ первое что сдѣлалъ, отыскалъ городскую библіотеку, и былъ пораженъ богатствомъ иностранныхъ путешествій, семнадцатаго вѣка, по Россіи. Онъ началъ каждое утро заниматься въ библіотекѣ; поднявшись вверхъ по узенькой, крутой и извилистой лѣсенкѣ выстроеннаго іезуитами мрачнаго зданія, Лучаниновъ усаживался за фоліанты и иллюстрированныя старыя изданія въ круглой, увѣшанной портретами, залѣ библіотеки; въ бесѣдѣ со стариной позабывалось одиночество, и даже громовый ударъ, раздавшійся недавно надъ головой, сталъ казаться ему не столь ужаснымъ. При чтеніи памятниковъ городъ какъ бы преображался въ свой средневѣковой видъ: Лучаниновъ, возвращаясь пѣшкомъ домой изъ библіотеки, часто воображалъ какъ ѣхалъ среди этихъ высокихъ домовъ, на ворономъ конѣ своемъ, въ черномъ беретѣ и шляпѣ съ перомъ, Стефанъ Баторій; какъ дѣвочка, одѣтая крылатымъ геніемъ, спустила на короля лавровый вѣнокъ, когда проѣзжалъ онъ подъ тріумфальною аркой; какъ король, покручивая волосы на бородавкѣ на щекѣ, слушалъ привѣтственную рѣчь оторопѣвшаго отъ робости оберъ-пастора; какъ онъ обѣдалъ въ ратушѣ, и по столу бѣгала маленькая, коричневая его собачка, хватая куски съ тарелокъ, что очень забавляло короля....
Толкнулся было онъ и въ общество города, именующее себя черезъ слово цивилизованнымъ. "Деньги, проценты, проценты, деньги", услыхалъ онъ въ обществѣ купцовъ и банкировъ; два эти слова склонялись здѣсь во всѣхъ падежахъ, съ утра до вечера. "Чинъ, мѣсто, мѣсто, чинъ", склоняло общество чиновниковъ. Болѣе интересныя бесѣды шли, и то, иногда, въ ученыхъ обществахъ (одного изъ коихъ, историческаго, онъ и сдѣлался членомъ); хоть Русскаго, особенно не магистра, и тамъ держали въ нѣкоторой субординаціи, но Лучаниновъ все-таки любилъ посѣщать засѣданія историческаго общества.
Скоро нашелъ онъ, къ удивленію, что пресловутая цивилизація края, въ большинствѣ общества, шла куда какъ недалеко; мущины пробавлялись чтеніемъ мѣстной газеты и Dorfbarbier, для дамъ и дѣвицъ выписывались отцами семействъ Gartenlaube и брались на прокатъ романы Гаклендера. Нѣсколько докторовъ философіи, права, на которыхъ уповали и указывали всѣ какъ на Соломоновъ мудростію, почитывали еще кой-какія сочиненія по своей спеціальности; за то и разыгрывали же они оракуловъ. Прочіе же, чиновники, купцы, большею частію окончившіе курсъ въ университетѣ, забыли думать о какой-нибудь наукѣ, покинули всякій интересъ къ знанію, посвятивъ себя исключительно искусству промышлять службою или торговлей; они, вѣроятно, думали что въ университетѣ выучили ихъ всему; не разумѣли ли они наоборотъ извѣстное изреченіе: "ars longa, vita brevis?" Несмотря на это, гордость у всѣхъ сословій своимъ образованіемъ была непомѣрная; врядъ ли Гумбольдтъ имѣлъ сотую долю той увѣренности въ своихъ свѣдѣніяхъ и въ непогрѣшимости своихъ мнѣній, какою обладалъ каждый изъ здѣшнихъ докторовъ и магистровъ. "А простой народъ забитъ, кланяется рабски въ ноги, цѣлуетъ полу вашего сюртука.... Гдѣ жь она, ихъ цивилизація? Въ чемъ, для чего она, если и есть?" думалъ заѣзжій варваръ.
День за днемъ, и потекла одинокая жизнь въ новомъ, незнакомомъ углѣ Россіи; въ занятіяхъ, подчасъ въ упорно-тяжкомъ умственномъ трудѣ, летѣло быстро время; одиночество было бы благомъ въ настоящую переходную пору для Лучанинова, еслибы не налетала къ нему дума о братѣ и о собственномъ будущемъ; безденежье черезъ годъ, много черезъ два, грозило имъ обоимъ. Надежда на литературные труды была плоха покуда. Переходное состояніе убѣжденій самое трудное для писателя. "Исписался", говорятъ про литератора извѣстнаго, если онъ броситъ на время непослушное перо свое. "Онъ бездарность, гордъ, слишкомъ требователенъ къ себѣ, вообразилъ что геній", толкуютъ о начинающемъ художникѣ, если онъ медлитъ писать изъ боязни произнесть незрѣлое слово. "Служилъ бы лучше; изъ чего хлопочетъ, коли дѣло не ладится?" совѣтуютъ практики. По пословицѣ: "чужую бѣду руками разведу, къ своей ума не приложу", каждый предлагаетъ свое, и бѣда человѣку если онъ, не слушая внутренняго голоса, пойдетъ бродить по указаннымъ совѣтниками дорогамъ; они же первые посмѣются надъ его недоноскомъ твореніемъ, первые скажутъ: "эхъ поторопился".
"Бросить это безцѣльное чтеніе, думы о писательствѣ и приняться служить какъ слѣдуетъ", приходило не разъ на умъ, въ тяжелые часы неудачъ, и самому Лучанинову. Онъ выпрашивалъ у правителя дѣло, обкладывался томами свода законовъ и принимался составлять отношенія и докладныя записки; усиленно отгоняя мысль о любимомъ трудѣ, корпѣлъ онъ дня по два, по три за новымъ занятіемъ. "Надо, нельзя", ободрялъ онъ себя, но холодъ и пустота являлись на душѣ: безжизненнымъ трупомъ казался онъ самому себѣ; весь міръ, квартира глядѣли какою-то тюрьмой. Тогда возвращалось въ канцелярію толстое дѣло, развертывались лѣтописи, Олеарій, снималась узда съ порывавшагося на волю воображенія, и снова свѣтало за душѣ, въ мірѣ и на квартирѣ
Соежуживцы, не видя никакихъ такъ-называемыхъ "произведеній" Лучанинова, и между тѣмъ замѣчая что онъ корпитъ въ библіотекѣ и дома надъ стариною, искренно жалѣли его. "Онъ любитель наукъ, изящнаго, Schöngeist", опредѣлялъ его умный правитель дѣлъ, Нѣмецъ, полюбившій потомъ Лучанинова, несмотря на его длинные волосы и бородку. "жаль что онъ не богатъ; будь онъ съ деньгами, онъ былъ бы полезнѣйшимъ дѣятелемъ, меценатомъ." Къ службѣ всѣ, начиная отъ правителя до писца, единогласно отрицали въ меценатѣ всякую способность.
Настроенный чтеніемъ путешественниковъ семнадцатаго вѣка по Россіи и самимъ краемъ, богатымъ историческими воспоминаніями, развалинами рыцарскихъ замковъ, Лучаниновъ задумалъ написать романъ изъ времени Ливонскихъ войнъ Ивана Грознаго; исписавъ чуть не цѣлую десть, онъ вздумалъ прочесть написанное, романъ начинался непремѣнными двумя всадниками, ѣдущими по опушкѣ лѣса; прежде объявленія читателю кто они такіе, шло описаніе ихъ наружности. Одинъ, ѣхавшій задумавшись, былъ, какъ водится, молодой бояринъ, другой постарше. За описаніемъ всадниковъ слѣдовалъ скучнѣйшій очеркъ времени... Не только планъ, пріемы, но и самый языкъ показался молодому писателю до того избитымъ, казеннымъ, что онъ, даже не дочитавъ, отправилъ рукопись въ топившуюся кстати печку. Всѣ произведенія его этого времени подвергались, къ счастію читающей публики, той же участи.
Онъ пробовалъ не разъ изобразить въ разказѣ, въ повѣсти, перечувствованное имъ въ темные и свѣтлые дни самовоспитанія, но подобная мысль могла родиться только въ головѣ неопытнаго писателя; описывать можно только пережитое; въ страдательномъ состояніи человѣческій духъ не въ состояніи вполнѣ сознавать, трезво мыслить о своемъ положеніи. Воспоминаніе дѣтскихъ годовъ, вотъ что удавалось ему, и жаль что онъ не напечаталъ двухъ, трехъ изъ этихъ, слышанныхъ одними друзьями, разказовъ; онъ послалъ нѣкоторые изъ нихъ въ журналы, но редакціи уже раздѣлились въ это время на лагери; признавая "несомнѣнный" (какъ они выражались) талантъ въ новомъ писателѣ, но не встрѣчая въ его разказахъ сочувствія къ своему направленію, редакторы клали, разумѣется, подъ сукно его творенія. Нѣкоторые изъ знакомыхъ совѣтовали Лучанинову писать "въ духѣ" того или другаго періодическаго изданія, но онъ не могъ на это рѣшиться. Въ журналистикѣ, впрочемъ, начинало появляться много свѣжаго; одни изъ лагерей, если и ударились послѣ въ крайность, пробуждали въ обществѣ мысль о живыхъ, общественныхъ вопросахъ, знакомили съ результатами добытыми Западомъ на этомъ поприщѣ; другіе стали пристальнѣе, глубже, вглядываться въ русское прошедшее. Большинство, оторванное отъ своего гувернерскимъ воспитаніемъ, сочувственнѣе относилось, конечно, къ голосу перваго стана. Лучаниновъ отъ одного лагеря отсталъ, а къ другому не присталъ, и потому стоялъ совершенно одиноко. Ему совѣтовали сблизиться съ тѣмъ, съ другимъ, но врядъ ли изъ этого сближенія онъ вынесъ какую-либо для себя пользу, нельзя шагать по лѣстницѣ самосознаванія черезъ пять, шесть ступеней; человѣка, общество нельзя воспитать публичными и непубличными лекціями, если оно само не будетъ работать. Только добытое трудомъ дѣлается неотъемлемымъ, прочнымъ достояніемъ духа.
Писемъ отъ брата, кромѣ одного, полученнаго вскорѣ по пріѣздѣ Лучанинова сюда, не было; онъ написалъ въ прежнюю главную квартиру полка, но отвѣта не было; какъ ни объяснялъ онъ себѣ это молчаніе передвижкою войскъ, недосугомъ, но начиналъ уже безпокоиться. По временамъ на него, какъ на человѣка нервнаго, нападалъ паническій страхъ; будущее свое, и особенно брата, являлось ему тогда со всѣми ужасами безденежья и нищеты; а между тѣмъ не предвидѣлось, покуда, никакой надежды отвратить грядущую невзгоду. Ему, конечно, многое казалось въ преувеличенномъ видѣ, но тѣмъ не менѣе мучило, нагоняло хандру, начинавшую, подчасъ, мѣшать даже любимымъ его занятіямъ Товарищи по службѣ совѣтовали ему, для развлеченія, познакомиться съ тѣмъ, съ другимъ, бывать почаще въ обществѣ; подобные совѣты нѣсколько похожи на то, еслибы кто вздумалъ уговаривать стоящаго на эшафотѣ преступника, покуда до прихода палача, почитать газету или разглядывать картинки. Читатель скажетъ, можетъ-быть, что я тоже преувеличиваю ужасъ положенія моего разорившагося героя; однако быть разжалованнымъ изъ богача извѣстной фамиліи въ Лучаниновскаго, въ человѣка съ сомнительною метрикой и несомнѣнною сумой на плечѣ, чего-нибудь стоитъ; не казнь, конечно, но полная неизвѣстность, да смутная надежда на талантъ, а рядомъ съ этими туманами ясный какъ день недостатокъ прочныхъ средствъ существованія; небольшой наличный капиталъ оставшійся послѣ отца ему и брату таялъ какъ снѣжная глыба ежедневно; по именнымъ билетамъ Лучаниновыхъ опекунскій совѣтъ, какъ мы уже сказали, не выдавалъ братьямъ Лучаниновскимъ. "Взять мѣсто", скажутъ можетъ-быть нѣкоторые; "будто нѣтъ людей получающихъ жалованье, а между тѣмъ не Богъ знаетъ какихъ служакъ." Такимъ нужно напомнить что это былъ человѣкъ только что оставившій аудиторій; мысль получать деньги даромъ въ это время врядъ ли приходитъ кому въ голову; въ послѣдствіи, къ несчастію, многіе мирятся съ этою мыслію и черезъ два, три годика по окончаніи курса примѣняютъ ее къ дѣлу съ невозмутимымъ спокойствіемъ душевнымъ; нѣкоторые, разчувствовавшись, въ дружескомъ кругу, называютъ даже такое препровожденіе времени "зарабатываніемъ себѣ и семейству, честнымъ образомъ, куска хлѣба". Существующіе у насъ комитеты для ловли праздношатающихся, ложныхъ нищихъ, не преслѣдуютъ, конечно, этого, опрятнаго только снаружи, дармоѣдства, но въ душѣ у молодежи есть другой, неутомимый преслѣдователь всего неблагороднаго, это, неподкушенная еще благами міра, чистая какъ струя ключевой воды, совѣсть. "Но у меня есть, хоть небольшой, талантъ", приходила по временамъ утѣшительная мысль въ голову, но рядомъ съ нею приходила другая: "а сколько талантовъ и побольше твоего умирало чуть не съ голоду; почитай жизнеописанія художниковъ и ученыхъ". Седмистолпный храмъ мудрости богатъ невещественными благами, а не золотомъ. От! чего же, возразятъ мнѣ, занятія наукой, искусствомъ тоже даютъ доходъ, и иногда не маленькій? Справедливо. "Наука для однихъ богиня, для другихъ дойная корова", есть даже изреченіе, кажется, Шиллера. Но муза вѣдь не оставляетъ безъ наказанія людей не признающихъ ея божественнаго происхожденія; она за это превращаетъ ихъ самихъ изъ мудрецовъ чуть-чуть не въ скотниковъ.
Думая иногда ночи за пролетъ о своемъ положеніи, Лучаниновъ близокъ былъ, въ иные часы, къ совершенной апатіи ко всему, къ равнодушію ко всякому дѣлу и своему, въ самомъ дѣлѣ безтолковѣйшему, положенію. Дѣло его было одно изъ тѣхъ вопіющихъ дѣлъ, гдѣ явная интрига была прикрыта соблюденіемъ малѣйшихъ формальностей, одеждою строжайшей справедливости. "Записка о дѣлѣ твоемъ", писалъ, на этотъ разъ разборчивѣе, Корневъ, "говорятъ, подана губернаторомъ -- Какое подлое дѣло, сказалъ Государь, прочитавъ записку; въ запискѣ, говорятъ, не упомянуто лицъ, но не скоро найдешь приличное наименованіе поступку съ вами Тарханкова и неизвѣстныхъ его сотрудниковъ. Мудрено ли что благородная душа Государя была возмущена до глубины при чтеніи записки? Тарханковъ подалъ уже прошеніе объ увольненіи его, по домашнимъ обстоятельствамъ, отъ должности губернскаго предводителя", писалъ далѣе Корневъ. "Я его видѣлъ въ Москвѣ, въ театрѣ; не помню кто мнѣ указалъ его; говорятъ, онъ здѣсь проѣздомъ въ Крымъ; имъ взятъ подрядъ доставлять провіантъ и одежду для нѣкоторыхъ полковъ дѣйствующей арміи и ополченцевъ. Барскій, представь, освобожденъ; онъ женился на Сѣткиной и принятъ опять въ театральный петербургскій оркестръ." Письмо оканчивалось извѣстіями о литературныхъ новостяхъ и совѣтами Лучанинову воротиться въ Москву. "Мѣсто отыщешь и здѣсь", писалъ пріятель.