Лучаниновъ пожалъ ему еще разъ руку и уѣхалъ. Въ сумерки онъ выѣзжалъ уже изъ Петербурга въ тряской почтовой кибиткѣ, тройкой. Темная осенняя ночь, моросившій дождикъ, были какъ-то по душѣ ему; на душѣ у него тоже было холодно и мрачно по-ноябрьски. Завернувшись въ шубу, онъ закурилъ сигару и разлегся въ кибиткѣ.
Есть своего рода поэзія въ положеніи человѣка одиноко ѣдущаго на житье въ неизвѣстный, дальній край; на путевомъ досугѣ, то припоминаетъ онъ прошедшее, то гадаетъ о томъ что ждетъ его среди новыхъ людей, въ незнакомомъ, дальнемъ краѣ. А звонъ колокольца и подъ него, порой, унылый ямской покрикъ, какъ будто говорятъ: "эхъ, не гадай; повѣрь, вездѣ одно и то же: всюду старинная борьба правды съ кривдою, разладъ людскихъ рѣчей съ дѣлами; повсюду тотъ же жизненный базаръ съ запросами и уступками, со сбытомъ, подъ шумокъ, негоднаго товара. Есть о чемъ думать; не въ гору вѣдь живется, подъ гору.
XVII.
По дорогѣ попадались ѣдущему то и дѣло полки, двинутые въ Литву и къ прусской границѣ, по случаю военныхъ дѣйствій. Гвардія, конная и лѣшая, шла съ удобствами: за казенными фурами тянулись модныя коляски, даже кареты; офицеры бодро сидѣли на щегольскихъ коняхъ; атлеты-рядовые тоже отличались развязными манерами, густыми бакенбардами и усами; армейскіе пѣхотные полки шагали не такъ весело по слякоти, но вылеталъ, по командѣ, запѣвало съ бубномъ, заводилъ пѣсню, хоръ подхватывалъ, и усталыя лица озарялись улыбкой, въ рядахъ подымались смѣхъ и шутки. Какихъ трудовъ не вынесетъ, подумаешь, нашъ русскій солдатъ; не даромъ Наполеонъ сказалъ про него: "Его мало убить, надо повалить еще". За Нарвою начались длинноволосые, бѣлые Эстонцы-ямщики и Нѣмцы станціонные смотрители. На одной станціи встрѣтился Лучанинову ѣдущій изъ Ревеля, по казенной надобности, въ Петербургъ, здоровый, краснощекій майоръ. Узнавъ что Лучаниновъ Русскій, онъ пригласилъ его обѣдать за однимъ столомъ. "Веселѣе", говорилъ майоръ, покручивая усы, "да и русскаго человѣка увидишь, какъ-то обрадуешься; мы въ Ревелѣ стоимъ вотъ третій годъ; тамъ одни Нѣмцы". За обѣдомъ майоръ, предлагая Лучанинову перцу, соли, говорилъ: "феферъ, зальцъ, биръ.... Тьфу ты, чортъ побери, какъ я привыкъ къ этому проклятому нѣмецкому языку.... Извините меня.... Перцу не угодно ли? Биръ?... Вотъ опять...." толковалъ онъ, даже отплевываясь. "Пива? Много ли, кажется, три года, а совсѣмъ разучился по-русски." Лучаниновъ изъ любопытства заговорилъ съ нимъ по-нѣмецки; оказалось что онѣмеченный майоръ въ зубъ толкнуть не умѣлъ по-иностранному.
Наконецъ, послѣ двухсуточной тряски въ почтовыхъ телѣжкахъ, путешественникъ нашъ въѣхалъ въ улицы средневѣковаго города, мѣста предполагаемаго служенія; узкія улицы и переулки, высокіе дома, съ крутыми, черепичными кровлями, готическія башни лютеранскихъ церквей напомнили ему извѣстные рисунки Корнеліуса къ Фаусту; онъ глядѣлъ на уставленныя цвѣточными горшечками окна высокихъ домовъ, ожидая, ужь не выглянетъ ли Гретхенъ въ своемъ старинномъ чепцѣ, не появится ли изъ-за угла фигура Мефистофеля? "Поѣзжай въ какой нибудь отель", сказалъ Латышу-возницѣ пріѣзжій, и чрезъ нѣсколько минутъ пара остановилась у высокаго новаго дома, на площади. Лакей во фракѣ и зеленомъ шерстяномъ фартукѣ повелъ Лучанинова въ номеръ, величая чрезъ слово "геромъ барономъ".
Говорятъ, одна бѣда ведетъ за собой другую, третью, и такъ будто бы идетъ дѣло до седьмой. Лучаниновъ, спросивъ слугу въ городѣ ли начальникъ къ которому онъ ѣхалъ, получилъ отвѣть что генералъ съ недѣлю какъ переведенъ въ другой городъ, и уже третьяго дня уѣхалъ совсѣмъ. "Сегодня прибылъ новый," окончилъ кельнеръ. Владиміра Алексѣевича какъ громомъ ошеломило это извѣстіе. "Ѣхать назадъ", мерекалъ онъ, "но куда, зачѣмъ? Не все ли равно гдѣ ни жить, лишь бы не въ Москвѣ, гдѣ меня будетъ преслѣдовать состраданіе и участіе знакомыхъ". И онъ рѣшилъ отправиться, вооружившись университетскимъ аттестатомъ, къ новому начальнику и поступить къ нему, если, разумѣется, приметъ; на другое утро Лучаниновъ такъ и сдѣлалъ. Начальникъ, сверхъ ожиданія, принялъ его весьма ласково, поблагодарилъ даже за довѣріе и предложилъ числиться при немъ, но пока безъ жалованья. Лучаниновъ согласился. Въ пріемной познакомился онъ съ нѣкоторыми изъ служащихъ, Русскими и Нѣмцами; одинъ изъ штатсратовъ, иронически смѣрявъ длинноволосаго съ бородкой и усами будущаго чиновника, сердито спросилъ, почти вслухъ, стоящаго подлѣ него военнаго:
-- Кто это? Виртуозъ что ли? Вѣрно хлопочетъ о концертѣ?
-- Онъ поступаетъ къ намъ на службу, отвѣчалъ военный.
-- Я думалъ виртуозъ; не похожъ на служащаго, замѣтилъ штатсратъ, отправляясь въ кабинетъ начальника.
Это былъ, какъ послѣ оказалось, правитель дѣлъ, закоренѣлый врагъ усовъ, длинныхъ волосъ, бородъ и бородокъ. Впрочемъ, на чиновника безъ жалованья правитель имѣлъ похвальную привычку смотрѣть какъ на пятое колесо въ телѣгѣ: "тутъ онъ -- хорошо, нѣтъ -- еще, пожалуй, лучше". Узнавъ въ послѣдствіи о такомъ воззрѣніи на него правителя дѣть, Лучаниновъ пока не очень опечалился: "больше времени будетъ заниматься стариной", думалъ онъ. Деньги еще покуда были. "Съ экономіей можно прожить годъ, другой, а тамъ очистится мѣсто, напишу что-нибудь, переведу", соображалъ молодой человѣкъ.