Экипажъ тронулся; Павелъ Ивановичъ откинулся въ уголъ кареты; изъ груди его вырывались звуки въ родѣ не то кашля, не то икоты; онъ поглядѣлъ минуты двѣ въ окно, но скоро снова отвалился въ уголъ и зарыдалъ какъ малый ребенокъ.
XIX.
Предъ широкомъ теченіемъ народныхъ, міровыхъ событій кажутся мелкими, ничтожными узенькіе ручейки жизни отдѣльныхъ лицъ; вопль человѣка вырвавшійся отъ своей личной боли во время народной, земской бѣды напоминаетъ плачъ ребенка раздавшійся во время проповѣди.
Война была въ разгарѣ; Крымъ наводненъ былъ Французами, Англичанами; Кронштадтъ, Петербургъ ждали на весну блокады. Севастополь еще держался, благодаря геройству нашихъ войскъ; Россія съ сердечнымъ трепетомъ слѣдила за ходомъ осады и военныхъ дѣйствій. Не одна мать, жена, съ замираніемъ сердца пробѣгала первыя страницы газетъ, гдѣ помѣщались исключенные не изъ однихъ служебныхъ, но и изъ жизненныхъ списковъ. Читая геройскіе подвиги знакомыхъ, какъ-то не вѣрилось: "неужели это тотъ самый, добродушный, скромный человѣкъ, котораго видали мы въ семьѣ, въ кругу пріятелей, на бульварѣ, въ оперѣ? Неужто эти чудеса мужества, эти подвиги неслыханнаго терпѣнія творятся тѣми самыми солдатами которые ходили бывало въ караулы, не выказывая никакихъ особенныхъ признаковъ храбрости?" Да; это въ нихъ, въ тѣхъ самыхъ людяхъ, событія вызвали хранившіяся до поры до времени подъ спудомъ великія душевныя силы; это они, тѣ самые солдаты, ходятъ на вѣрную смерть съ молитвою и русскою пѣсней. А эта пѣсня, это тотъ самый звукъ, та искра которая вылетѣла, помните, изъ-подъ смычка русскаго музыканта. Это она разгорѣлась, будто въ полымя, въ могучій хоръ, чтобъ ободрить идущихъ биться, умирать за родину. Это мощное слово молитвы то самое которое разсѣянно и равнодушно мы слушали и слушаемъ въ церквахъ; евангельскій разказъ о страстяхъ Господнихъ, читанный въ Севастополѣ подъ оглушающій грохотъ орудій, слышнѣе, говорятъ, былъ каждому чѣмъ на торжественной обѣднѣ, произносимый въ полной тишинѣ и голосистымъ протодіакономъ. И очевидно стало всѣмъ и каждому, имѣющему уши слышать, что не вотще, не даромъ посылаются народамъ испытанія и невзгоды, что земская бѣда вызываетъ земскія силы, народное самосознаніе. Грозное зарево войны озарило и героя, и труса, мужа неколебимой честности и жалкаго казнокрада, подло воспользовавшагося общественнымъ бѣдствіемъ; торжественно, предо всею Россіей, обличились "вся тайная", всѣ помышленія, объявилось все душевное нутро, у одного со всею его красой, у другаго со всѣмъ, подспуднымъ до тѣхъ поръ, ужасающимъ безобразіемъ. Геройство Нахимовыхъ. Корниловыхъ, Истоминыхъ, Хрулевыхъ, распоряжавшихся спокойно, точно на смотру, подъ перекрестнымъ огнемъ непріятельскихъ батарей, заставляло даже Русскихъ думать: "да полно, чувствуютъ ли эти поди что-нибудь? Понимаютъ ли опасность?" Одна завѣтная молитва слышалась у умирающихъ: "сохрани, Господи, царя и матушку Россію". Умирали безъ ропота, безъ стона; переселялись въ другой міръ словно въ сосѣднюю губернію.
Неширокому жизненному ручью многихъ довелось примкнуть, слиться, въ эти грозные дни, съ неоглядно широкимъ потокомъ народной жизни. Незабвенныя, помянутыя нами выше имена уже занесены на страницы русской лѣтописи. А сколько стоявшихъ ниже, незамѣтнѣе, легло подъ Севастополемъ! Сколько такихъ которыхъ имена скромно занесены въ сердечный синодикъ женъ, дѣтей, товарищей и братьевъ!
Владиміръ Лучаниновъ однажды, воротясь со службы, нашелъ, наконецъ, у себя на столѣ письмо изъ Крыма. Черная печать конверта предвѣщала уже недоброе; адресъ былъ писанъ незнакомою рукой; нетерпѣливо выдернувъ письмо, онъ увидалъ почеркъ брата и перекрестился. "Значитъ живъ," подумалъ онъ, "вѣрно...." Онъ не успѣлъ окончить мысли, какъ имя "Конотопскій" попалось ему первое. Сквозь слезы Лучаниновъ едва могъ читать:
"Конотопскаго нѣтъ больше на свѣтѣ; я не могу опомниться: такъ это быстро и неожиданно случилось. Онъ убитъ въ одной изъ схватокъ какого-то нашего пѣхотнаго отряда съ отрядомъ французскихъ драгунъ, посланныхъ, вѣроятно, для развѣдыванія. Вотъ какъ это было. Рано утромъ, чѣмъ свѣтъ, небольшой отрядъ нашихъ гусаръ возвращался, съ командировки въ главную квартиру; отрядомъ, гдѣ былъ и я, командовалъ Конотопскій; ѣдемъ; вдругъ, вправо, не очень вдалекѣ, раздались ружейные выстрѣлы; два, три, наконецъ чаще, чаще и слились въ довольно сильную перепалку. Конотопскій остановилъ коня, и обратясь къ гусарамъ, спросилъ: "а это вѣдь наша цѣль схватилась съ какимъ-нибудь непріятельскимъ отрядомъ; отберитесь человѣкъ пять, съѣздите, узнайте." Отъ отряда отдѣлились пятеро и поскакали рысью, цѣликомъ, мелкимъ кустарникомъ, идущимъ по горѣ отдѣлявшей насъ отъ схватки. Конотопскій остановилъ отрядъ, а самъ слѣзъ съ лошади. Минутъ черезъ пять наши, глядимъ, несутся назадъ во весь опоръ. "Французы окружили вашу роту, ваше благородіе; она куда-то шла." -- "Много ли ихъ?" спросилъ Конотопскій. "Не разберешь въ дыму," отвѣчалъ одинъ изъ вѣстовыхъ, осаживая лошадь. "Надо быть больше чѣмъ нашихъ." -- "Такъ какъ-же, надо выручать!" замѣтилъ Конотопскій, влѣзая за лошадь. Я хотѣлъ предостеречь его что онъ можетъ отвѣтить вступивъ безъ приказанія въ схватку, во не успѣлъ. Конотопскій скомандовалъ: "за мной, въ галопъ", и мы неслись по кустамъ, куда, зачѣмъ, я до сихъ поръ не понимаю. Минутъ, надо быть, черезъ пять, мы заслышали крикъ, и вскорѣ увидали подъ горой толпу лѣшихъ и конныхъ обившихся въ кучу; надъ ними стояло облако дыма, но стрѣльбы не было; изрѣдка раздавался одинокій пистолетный выстрѣлъ. "На выручку, братцы; надо выручить товарищей," крикнулъ Константинъ Михайловичъ, пришпоривъ коня и выхвативъ саблю. Гусары кинулись за нимъ съ крикомъ: "на выручку". Я очутился въ смѣшанной толпѣ, ударилъ какого-то лѣшаго, въ синемъ мундирѣ, раза два саблей; затѣмъ подлѣ меня раздалось нѣсколько выстрѣловъ; лошадь моя взвилась вдругъ на дыбы и со всего розмаха грянулась чуть-чуть не на спину, прижавъ мнѣ правую ногу. Я попробовалъ высвободиться, но ударъ чѣмъ-то по затылку отшибъ мнѣ память. Опомнился я только въ полдень, у бивачнаго костра; подлѣ меня стояло сѣдло мое; шагахъ въ двадцати кучка гусаръ, подлѣ лошадей, покуривала трубки; кругомъ было поле съ рѣденькимъ, тощимъ кустарникомъ; моросилъ дождикъ; я оглянулся; сзади, шагахъ въ шести, лежалъ на шинели, въ рубашкѣ и рейтузахъ. Конотопскій; трое солдатъ стояли подлѣ на колѣняхъ. Я вскочилъ чтобы подойти къ нему; онъ приподнялся, взглянулъ прямо мнѣ въ глаза и упалъ на руки гусара, хотѣвшаго было поддержать его. "Отошелъ; царство небесное," произнесъ страшное слово солдатъ, опуская осторожно на шинель усопшаго. Вахмистръ затеплилъ въ головахъ, перекрестившись и воткнувъ въ землю, желтую, откуда-то взявшуюся, свѣчку. Двѣ пули засѣли у него въ лѣвой сторонѣ груди, и, должно-быть картечью, раздробило кисть лѣвой руки, такъ что невозможно было отдѣлить пальцы отъ. поводьевъ; ремни отрѣзали. Невдалекѣ, поматывая концами обрѣзаннаго повода, звонко ржалъ, какъ ни въ чемъ не бывало, караковый, красивый Бульба Конотопскаго; вдали, подлѣ куста, валялся трупъ моей, убитой въ ухо, лошади. Странно: наканунѣ Конотопскій, надоѣлъ мнѣ, хлопоталъ съ кѣмъ бы отправить четвертакъ въ Севастополь: "надо помянуть мнѣ одного солдатика," говорилъ онъ, "славный, ахъ, какой славный былъ человѣкъ! Надо помянуть его." Четвертакъ былъ отправленъ съ деньщикомъ какого-то генерала, проѣзжавшаго въ Севастополь мимо нашего бивака. Что это былъ за солдатъ, узнавалъ я у гусаръ, не знаютъ. Третьяго дня похоронилъ я друга; солдаты плакали навзрыдъ; они любили его пламенно, да и нельзя было не любить этого человѣка. Пишу въ землянкѣ у одного артиллериста; у меня пера и чернилъ, по старинѣ, не имѣется. Извини что черный сургучъ, знаю что напугалъ тебя, но здѣсь красный выводится. Прощай; я здоровъ, нога побаливаетъ немного, но не опомнюсь отъ утраты. Я потерялъ друга, няньку.... Да ты лучше меня самого знаешь кого я потерялъ. Севастополь держится."
Лучаниновъ, сложивъ письмо, сѣлъ къ столу, поддеревѣ голову руками. "Вотъ новая, драгоцѣнная намъ могила," думалъ онъ, "новый, живой образъ человѣка, любящаго ближняго не однимъ словомъ, а дѣломъ и истиною." И видѣлся ему, будто живой, ликъ отшедшаго, вспоминались его шутки, его смѣхъ, голосъ, манеры. Владиміръ Алексѣевичъ взялъ шляпу, надѣлъ пальто и отправился, услыхавъ звонъ къ вечернѣ, отслужить паннихиду; послѣ вечерни, одинъ сиплый голосъ дьячка запѣлъ "вѣчную память", но слово досягало до глубины души. "Я понимаю теперь", думалъ выходя изъ церкви Лучаниновъ, "какой глубокій смыслъ имѣла, на Страстной, прежде о священная обѣдня въ осажденномъ Севастополѣ; пѣли обыкновенно, также, во не такъ, какъ мы здѣсь, слушали: "нынѣ силы небесныя съ нами невидимо служатъ".
И потрясенный новымъ горемъ организмъ молодаго человѣка то и дѣло вышибалъ слезы; онъ пробовалъ сдерживать изъ; тогда, какъ бы въ отместку, нервы, -- эти проводники, телеграфныя нити отъ души къ тѣлесному составу,-- подымали лихорадочную дрожь и тревогу. Лучаниновъ сѣлъ на скамейку на бульварѣ; ему не хотѣлось домой; хотѣлось воздуха.
"Что это? Разумъ, или просто шальная пуля, случай?" продолжалъ онъ свои размышленія, быстро поднявшись со скамьи и направляясь къ рѣкѣ по усыпанному пескомъ снѣгу бульвара. "Будто бы ужь ни на что больше не былъ годенъ этотъ прекрасный человѣкъ?" Воспоминаніе о матери, зачѣмъ-то, налетѣло на него легкою тучкой; и думалось ему: "не для того ли рано покидаютъ васъ подобные люди чтобъ оставить въ нашей памяти, во всей чистотѣ, свой образъ? Тогда еще есть смыслъ: въ нихъ влюбляешься больше и больше, ибо въ отдаленіи исчезаютъ немногія пятна которыя, какъ во всякомъ изъ насъ, были и въ нихъ, конечно. Стало-быть, чтобы сдѣлаться силою надо стать жертвою, исчезнуть; договоривъ задушевное слово, бѣжать, даже не полюбовавшись имъ, изъ теплаго кружка друзей? Можетъ-быть, такъ и слѣдуетъ. Но если такъ, придется вѣдь бесѣдовать часто съ отшедшими, ибо никто не замѣнитъ, никто не повліяетъ на меня такъ именно, какъ вліялъ хоть бы покойникъ Конотопскій?"