Французскія газеты были наполнены описаніями походной жизни въ крымскихъ баракахъ; иностранные герои Крымской войны, читая ихъ, поглаживали свои бородки и воображали какое впечатлѣніе должны эти разказы произвесть на Парижанокъ. "Ah, bien écrit," снисходительно толковали различные колонели и капитаны, читая описанія своихъ геройскихъ подвиговъ. Французъ всегда любилъ порисоваться храбростью, но въ Крыму это рисованье доходило до невѣроятныхъ размѣровъ: армія для развлеченія устраивала спектакли наканунѣ сраженій. Чрезъ нѣсколько сотъ лѣтъ, пожалуй, не повѣритъ этому человѣчество. Варвары Русскіе молились, а въ комфортныхъ баракахъ цивилизованныхъ націй танцовали, пѣли скоромные куплеты. Подобнаго зрѣлища еще не видало человѣчество; танцы на свѣжихъ могилахъ падшихъ товарищей впервые введены, въ иностранномъ лагерѣ, предъ стѣнами Севастополя. У насъ, въ виду общественной бѣды, пили шампанское и глотали устрицъ на тысячныхъ завтракахъ одни казнокрады. Все честное въ молитвѣ обрѣтало твердость и мужество, съ которыми защищался Севастополь, этотъ ящикъ, куда кидала день и ночь ядра почти вся Европа.
Страшно было созерцать эту живую картину частному лицу каково же было глядѣть за нее государю? Мы и видѣли, конечно, не все; а предъ нимъ открытыми лежали замыслы, намѣренія кабинетовъ; ему прямо въ сердце летѣли стрѣлы пущенныя враждой и завистью; тутъ ежедневныя вѣсти о потерѣ лучшихъ русскихъ людей, вѣрнѣйшихъ слугъ его и Россіи. Каково это было переносить тому кто, умирая, говорилъ царственнымъ дѣтямъ: "послѣ Россіи, я васъ любилъ больше всего на свѣтѣ?" За это чувство "пламенной любви къ нашей славной Россіи" благодарилъ онъ Творца, вручая Ему свою великую душу. Вотъ послѣднія слова его къ Русскимъ; "я былъ человѣкъ со всѣми недостатками, коимъ люди подвержены, старался исправиться въ томъ что за собой худаго зналъ; въ иномъ успѣлъ, въ другомъ нѣтъ; прошу искренно простить меня".
Заслышавъ звонъ этого похороннаго колокола, въ такіе уже и безъ того тяжкіе дни, крѣпко задумалась сама о себѣ вся Россія; это была какая-то Страстная недѣля ея; печально, сумрачно было тогда въ родной землѣ нашей.
XX.
"Страшное время переживаемъ мы," писалъ на другое утро, вставъ со свѣчой, Владиміръ Лучаниновъ къ Корневу; онъ, между прочимъ, хотѣлъ увѣдомить его о смерти Конотопскаго. "Вчера мнѣ не спалось; случайно мнѣ попалась "Переписка Гоголя съ друзьями". Я сталъ читать и зачитался; въ первый разъ такъ понятно сдѣлалось мнѣ въ этихъ письмахъ многое. Событія, мнѣ кажется, ведутъ къ тому же вѣдь Россію, къ чему призывали ее наши поэты, именно: къ думѣ о себѣ, ко внутренней работѣ надъ собой, быть-можетъ къ покаянію. Ты скажешь, только Гоголь заговорилъ объ этомъ. А Жуковскій? Вспомни статью его о значеніи поэзіи. А Хомяковъ? Да не одну Россію, не одну родную семью, вѣдь весь міръ они звали къ любви, къ объятіямъ, къ мировой, но прежде къ покаянію.... Безъ этого не разрѣшить намъ ни славянскаго, ни какого вопроса.
Путемъ измѣнъ, путемъ раздора,
Стезей кровавыхъ, звѣрскихъ сѣчъ,
Добромъ не кончить вѣкъ намъ спора;
Кого на казнь изъ братьевъ влечь?
Метнувъ на жребій багряницу,