"А вы цѣпьми вязали насъ."
И грозный образъ херувима
Безмолвно намъ заступитъ входъ;
И вспять, отъ вратъ Ерусалима,
Съ стенаньемъ родъ нашъ отойдетъ.
"....А между тѣмъ въ руccкой душѣ сколько богатыхъ залоговъ примѣненія къ дѣлу, къ жизни, высшей заповѣди любви. Не эта ли любовь звучитъ и вьется около сердца въ нашей задушевной русской пѣснѣ? Это не испанская огненная, страстная качуча; не италіянская, ласкающая слухъ мелодія; не французскій бойкій, щегольской куплетъ, -- наша родная пѣсня вся пропитана внутреннимъ чувствомъ; то слышится боль сердечная въ ея неотразимыхъ звукахъ, то любованье просторомъ, этимъ прообразомъ свободы, прирожденной человѣческой душѣ; самый разгулъ, такъ дико выразившійся въ какомъ-нибудь гулякѣ-Запорожцѣ, есть порожденіе того же чувства: "все ни почемъ, всего дороже мнѣ мое душевное движеніе". Эта сердечная ширь русской природы, какъ въ зеркалѣ, вся отразилась въ языкѣ: въ немъ есть всѣ краски, всѣ звуки, начиная отъ грубыхъ, оскорбляющихъ все дорогое человѣку, до ангельски чистыхъ, ласкающихъ даже бездушную природу словъ: "травушка, рѣченька, дороженька". Такая ширь опасна, если она не подчинится нетяжелому игу любви, не приметъ ея легкаго бремени. Замѣть, если Русскій пустится въ дурное, онъ перещеголяетъ всякаго иностранца. Эту опасность слышали и слышатъ наши рускіе художники; такъ русскій геніальный живописецъ пишетъ чуть не тридцать лѣтъ, взаперти, Явленіе Христа народу. Его картинѣ предшествуетъ Посл ѣ дній день Помпеи, разрушеніе ветхаго міра, въ виду небольшой кучки христіанъ, не даромъ помѣщенныхъ геніемъ на первомъ планѣ. Даже въ народныхъ сценахъ русскихъ живописцевъ благоухаетъ любовь къ человѣку, къ бѣдняку, къ нищему; клеймится, во имя любви, гнетъ, грубая зажирѣдость и всякое нравственное безобразіе.
"Честно пожертвовавъ самою славой, популярностью, наши художники немолчно зовутъ Русь, подобно гласу вопіющему въ пустынѣ, уготовать путь Господу. Одиноко, при общей легкомысленной насмѣшкѣ, раздавался ихъ голосъ, но правду одинокихъ рѣчей уже высоко цѣнятъ нѣкоторые, и оцѣнить еще выше грядущее.
"Залоги, повторяю, есть въ Россіи богатые. Гляди, не это ли святое чувство любви несетъ милліоны за общее дѣло? Не оно ли стоитъ, что мученикъ, противъ цѣлой Европы за родныя твердыни? Это подспудная сила любви, подобно молніи, излетѣла въ словѣ нашего друга: "какъ же братцы? Вѣдь надо выручить товарищей?" А что жь иное, не любовь ли говорила устами умирающаго русскаго царя: "иду молиться за Россію!"
"Видишь, какіе богатые залоги, какой кладъ хранится въ русской душѣ; какая плодотворная почва дана, и горе будетъ вамъ, если мы не воздѣлаемъ ее, а дадимъ ей зарости крапивой и терніемъ."
Давно разсвѣло, а свѣчи все еще горѣли на столѣ записавшагося Лучанинова; погруженный весь въ свою любимую думу, онъ позабылъ было что обѣщалъ вчера зайти къ сосѣдкѣ. "Знать, мы только умѣемъ толковать въ стихахъ о любви къ ближнему, а вотъ бѣдная женщина", думалъ онъ, запечатывая письмо, "проситъ помочь ей, я забылъ, отнѣкиваюсь незнаніемъ, недосугомъ. А между тѣмъ помощь беззащитному развѣ не есть прямое примѣненіе христіанской любви къ дѣлу?" продолжалъ онъ размышлять, одѣваясь. "А не другое ли зоветъ тебя туда отчасти?" мелькнуло у него въ головѣ. И ему представилось какъ бы расхохотался Конотопскій; онъ, потирая руки и подпрыгивая, непремѣнно сказалъ бы: "а что, братъ, ты смѣялся что я ѣду спасать человѣчество? А ты? Тебя, ну хоть отчасти, не манить туда небось хорошенькая женская головка?" Но послѣ шутливой рѣчи слышалась другая, серіозная рѣчь Конотопскаго: "смѣло ступай; ты человѣкъ честный. Какъ знать, можетъ-быть тамъ крайне нужно твое участіе, можетъ защита?"