-- Вѣдь это онъ, мерзавецъ! произнесъ краснолицый.-- Это онъ меня опять догоняетъ. А Севастополь-то? Севастополь? А? Петруша? произнесъ послѣ нѣкотораго молчанія старикъ; губы его задрожали, и нѣсколько слезъ скатилось на шинель и пѣнковую трубку.
Офицеръ молчалъ, уставившись въ пустое поле. Проѣхавъ съ версту, тройка подъѣхала къ стоявшей одиноко среди тощихъ деревьевъ станціи; тотчасъ за нею подлетѣла къ крылечку щегольская, забрызганная грязью, открытая коляска четверней. Тарханковъ, въ шинели съ бобромъ, сидѣлъ въ ней рядомъ съ коммиссаріатскимъ, красноворотымъ чиновникомъ; съ козелъ соскочилъ камердинеръ.
-- Опять съѣхались мы съ вами, закричалъ Павелъ Ивановичъ краснолицому, слѣзавшему, при помощи слуги, съ телѣги.
Краснолицый, не глядя на Тарханкова, молча сдѣлалъ подъ козырекъ и пошелъ на крыльцо вмѣстѣ съ Лучаниновыхъ.
-- Что это фургонъ не ѣдетъ? спрашивалъ Павелъ Ивановичъ, выходя изъ коляски.
-- Тяжело; нагружено у нихъ порядкомъ, отвѣчалъ камердинеръ.
Коммиссаріатскій, длинный, сухой человѣкъ, съ краснымъ вздернутымъ носомъ, выйдя изъ экипажа, потянулся, зѣвнулъ раза два, и подпершись руками въ бока, подъ шинелью, сталъ отъ нечего дѣлать глядѣть въ пустое поле.
-- Войдемте въ избу, пока перемѣняютъ лошадей, обратился къ нему Тарханковъ.
-- Пойдемте, отвѣчалъ коммиссаріатскій, зѣвнувъ еще разъ.
Они вошли; малый краснолицаго разставлялъ на столѣ фляги и на походную жестяную тарелку укладывалъ жареную курицу.