Снявъ допросы, слѣдователь, въ сопровожденіи жандарма, отправилъ Павла Ивановича, впрочемъ въ его собственной коляскѣ, въ ближайшій губернскій городъ, объявивъ что онъ долженъ подвергнуть его домашнему аресту. Коммиссаріатскій, спутникъ Тарханкова, оказался членомъ слѣдственной коммиссіи; къ Павлу Ивановичу онъ подъѣхалъ, съ недѣлю тому назадъ, въ видѣ ходатая по дѣлу его; фамилія чиновника оказалась псевдонимомъ. Василій Савельевъ и поваръ получили тоже двухъ провожатыхъ, или, по выраженію Василья, "двухъ архангеловъ". Поваръ, любитель музыки, попросилъ у жандармовъ позволенія взять купленную у ямщика на станціи балалайку, и усѣвшись на фургонъ, всю дорогу наяривалъ Камаринскую, трепака и Барыню.
Василій Савельевичъ Аристарховъ не только не былъ замѣшанъ въ дѣло, но не былъ и подозрѣваемъ; никакихъ писемъ, ни даже имени его не попадалось въ арестованной походной перепискѣ Павла Ивановича. Вѣроятно, предвидя исходъ предпріятія, умный и опытный адвокатъ ограничился полученіемъ заемнаго письма и не вступалъ въ корреспонденцію и сообщество съ Тарханковымъ.
Отрадно было одно что кучка проворовавшихся была ничтожна въ сравненіи съ многочисленнымъ, почтеннымъ сонмомъ истинныхъ героевъ, людей явившихъ чудеса честной вѣрности долгу и мужества. Иноземныя войска несли изъ-подъ Севастополя домой гордое, хотя не совсѣмъ вѣрное, сознаніе побѣды, наши несли внутрь Россіи думу о самихъ себѣ, смиреніе предъ путями Промысла и отрадное чувство, убѣжденіе, что правота дѣла все-таки на нашей сторонѣ, что такъ или иначе кончилась борьба, но Русь атолла честно и за святую истину.
Что дала имъ война, что намъ, повѣдать объ этомъ человѣчеству дѣло историка. Прикованному же къ заранѣе обдуманному плану разкащику приходится оставить широкую рѣку народной жизни и снова плыть по узкимъ, мутнымъ и свѣтлымъ жизненнымъ ручьямъ отдѣльныхъ нарисованныхъ имъ личностей. Пойдемте въ эти тайники, порою мрачные, порой озаряемые, словно солнцемъ, лучами вѣчно зиждущей любви. И какъ отрадно побывать въ послѣднихъ, такъ тяжело спускаться въ мрачную, затхлую и сырую глубину лишенныхъ свѣта и тепла, душевныхъ подземелій.
Петръ Лучаниновъ, по окончаніи военныхъ дѣйствій, хотѣлъ проситься въ отпускъ, съ тѣмъ чтобы выйти совсѣмъ въ отставку (безденежье не позволяло ему служить въ кавалеріи), когда встрѣтившійся съ нимъ въ Крыму руссофилъ, пріятель отца и кромѣ того крестный отецъ Петра Алексѣевича, уговорилъ его отправиться съ нимъ въ качествѣ адъютанта ихъ ополченія; прежній адъютантъ былъ тяжело раненъ и лежалъ въ больницѣ въ Одессѣ. Лучаниновъ возразилъ было "что это нельзя, не переведутъ".
-- Это не твое дѣю; твое дѣло сказать: желаешь или нѣтъ? перебилъ его помѣщикъ.
Лучаниновъ отвѣчалъ что онъ не прочь. Руссофилъ взялъ шапку и поѣхалъ къ полковому командиру Лучанинова; съ недѣлю онъ ѣздилъ по бригаднымъ, дивизіоннымъ генераламъ, по военнымъ штабамъ, канцеляріямъ и выхлопоталъ таки приказъ "о прикомандировкѣ гусарскаго корнета Лучанинова къ начальнику такого-то губернскаго ополченія". Ополченіе было уже на обратномъ походѣ, когда они выѣхали изъ Крыма на почтовыхъ, чтобы догнать его. Чрезъ нѣсколько станцій, рано утромъ, они догнали ратниковъ; ополченцы поднимались съ дневки; народъ шелъ бодро, больныхъ было немного, но одежа и особенно обувь была плоха у многихъ.
-- И воровать у этого бѣднаго народа, говорилъ вполголоса Лучанинову руссофилъ, расхаживая вмѣстѣ съ нимъ по выстроившимся рядамъ ополченцевъ.-- Понимаешь ты теперь всю гнусность поступка этихъ.... Какъ назвать ихъ? добавлялъ онъ, взбираясь на телѣгу.
Отъѣхавъ станцію, двѣ, они останавливались, чтобы снова осмотрѣть ополченцевъ; начальникъ иногда подчивалъ ихъ на свой счетъ водкой. Зная съ дѣтства руссофила, Петръ Лучаниновъ не удивлялся его распорядительности и аккуратности; точно такъ дѣло шло у него и дома въ хозяйствѣ: со свѣтомъ поднимался онъ и отправлялся на бѣговыхъ, старинныхъ, звонкихъ дрожкахъ на работы. Старушка жена (они были бездѣтные) отправляла ему въ поле обѣдъ; послѣ обѣда отдыхалъ онъ на сѣнѣ или на снопахъ и только вечеромъ ворочался домой. Возвращаясь, онъ ѣхалъ обыкновенно шажкомъ, саженяхъ въ двадцати, за идущею толпой, и слушалъ хоровую пѣсню косцовъ.... Мужики и дѣвки, зная слабую струну помѣщика, по воскресеньямъ собирали хороводъ на зеленомъ лугу предъ стариннымъ его флигелемъ.
Въ Москвѣ Лучаниновъ заговорилъ было о разчетѣ прогоновъ и сталъ благодарить на прощаньѣ своего спутника, но руссофилъ отвѣчалъ на это: