Въ отвѣтъ на это музыкантъ подробно разказалъ обществу исторію инструментовъ знаменитаго оркестра В--хъ, гдѣ старые италіянскіе не только скрипки, но віолончели и контробасы, точно Сабинки, были похищены всѣ цѣликомъ, только не Римлянами.

Музыкальный вечеръ кончился.

-- А вы слышали что вашъ Тарханковъ подъ судомъ? спросилъ князь, прощаясь съ Барскимъ.

-- Слышалъ, отвѣчалъ музыкантъ.-- Жаль все-таки его, но нѣтъ вѣдь худа безъ добра, не поможетъ ли это какъ-нибудь Лучаниновымъ? Вы слышали ихъ исторію?

-- Слышалъ, отвѣчалъ князь;-- но какъ же поможетъ? Непростительная небрежность со стороны старика, добавилъ онъ.

-- Вы незнакомы съ ними? спросилъ Барскій.

-- Нѣтъ, но слыхалъ о нихъ много отъ графа Н.

Онъ назвалъ фамилію графа охотника, котораго не разъ уже встрѣчалъ читатель.

Среди блеска и роскоши столицы, небогатый уголъ музыканта былъ похожъ на одинъ изъ тѣхъ зеленыхъ, свѣжихъ закоулковъ правильно разбитаго парка, въ которые такъ и хочется хоть заглянуть гуляющему по усыпаннымъ пескомъ аллеямъ съ бордюрами изъ запыленныхъ цвѣтовъ и подстриженныхъ скучныхъ акацій. "Не разстался бы съ этимъ захолустьемъ," думаетъ гуляющій, забравшись въ благовонную чащу свѣжей зелени, но вотъ неумолимый сторожъ замѣчаетъ: "не угодно ли вамъ выйти на аллею?" Продолжаю сравненіе: надъ этимъ свѣжимъ, уютнымъ уголкомъ, чудилось быть-можетъ нервному хозяину, висѣла какая-то бѣда, туча. Состояніе духа Барскаго было не то что мрачное.... Оно похоже было на весенній теплый, пасмурный день; благоухаетъ зелень, птицы щебечутъ и звенятъ въ сосѣдней рощѣ, но воздухъ влаженъ, душенъ. "Если это не предъ грозою," думаетъ пѣшеходъ-путникъ, "по крайней мѣрѣ надо ждать ненастья, и сильнаго". Ни слова не говорилъ музыкантъ женѣ о своемъ непонятномъ предчувствіи, но она знала безъ его словъ что онъ ждетъ чего-то. Елизавета Николаевна на второй годъ свадьбы часто прихварывала, кашляла по временамъ; доктора говорили что нѣтъ ничего опаснаго, но однако запретили ей заниматься музыкой. Это послужило новою пищей для нравственнаго состоянія Барскаго. Онъ вспоминалъ часто утро когда они играли, предъ его отъѣздомъ въ деревню, концертъ Вьетана.... "Я не сыграю его такъ теперь, и никогда, кажется," размышлялъ онъ самъ съ собою, "не вложу въ него этого жгучаго горя, которое само тогда, помимо моего сознанія, почти воплотилось въ звуки, передѣлало во что-то свое чужую музыкальную думу. И у нея, въ акомпаниментѣ, положительно, вотъ какъ сейчасъ я слышу, были звуки литавръ покрытыхъ крепомъ; и она не повторитъ, не добудетъ въ другой разъ похоронно-печальнаго, страшнаго звука изъ-подъ клавишъ. Похороны, правда, были; умеръ старикъ," утѣшалъ себя мнительный художникъ. Но на другой же день, иногда ночью, въ безсонныя минуты, снова слышался, внутреннему слуху его, мрачный, тяжелый, похоронный стукъ литавры, снова припоминалось это загадочное утро. "Это бываетъ только разъ въ жизни и бываетъ не даромъ," думалъ музыкантъ. "Это предчувствіе, болѣзненная дальнозоркость духовнаго ока. Случится съ вами что-нибудь недоброе." И онъ дрожалъ за жену, за ребенка; засидѣвшись гдѣ-нибудь на вечерѣ, онъ мучился, думалъ: "не заболѣлъ ли кто, не случилось ли чего" и т. п. Товарищи по оркестру, знакомые начали, наконецъ, замѣчать тяжелое душевное настроеніе скрипача и совѣтовали ему лѣчиться, съѣздить за границу. "Да, нужно, надо," говорилъ онъ, желая отдѣлаться отъ совѣтовъ и никому не повѣряя чѣмъ страдаетъ; да и совѣстно было разказывать о такой странности. Иногда самъ онъ начиналъ смѣяться надъ собою внутренно, старался убѣдить себя что это вздоръ, но въ ту же минуту какой-то внутренній голосъ говорилъ ему: "не притворяйся, не зачѣмъ. Что надувать себя? Ты знаешь, вѣдь, что это сбудется, что это вовсе не вздоръ, а правда." Бѣднякъ соглашался съ этимъ, вздыхалъ, и снова впадалъ въ свою неотвязную задумчивость.

Развитію такого страннаго настроенія не мало помогала не удовлетворенная, не высказавшаяся вполнѣ натура художника; не самолюбіе снѣдало его; его одолѣвалъ грузъ собственой, не примѣненной къ сродному ей дѣлу силы; томила невозможность подѣлиться съ людьми звуками наполняющими душу. Часто, въ сумерки, вставъ противъ окна, онъ принимался фантазировать; и слушала одна молодая жена эти чудныя бесѣды съ самимъ собою, эти мелодическія жалобы безъ словъ, слушала, склонясь надъ колыбелью засыпающаго ангела ребенка. Знала она "что" думаетъ мужъ-художникъ, заливаясь точно одинокій соловей въ глуши безлюднаго кустарника въ весенній, теплый, лунный вечеръ; а люди, жалуясь на скуку и тоску, сидятъ всѣ по домамъ зѣвая и придумывая: чѣмъ бы имъ развлечься? А что бы выйти и послушать одинокаго пѣвца, мечущаго даромъ въ вечерній, лѣтній воздухъ свои звонкія, серебряныя трели?