-- Если онъ, разумѣется, извинитъ что я не буду предварительно съ визитомъ: утро у меня занято, говорилъ Корневъ.
-- Художники не обижаются подобными вещами, перебилъ его Барскій.
Хозяинъ принялся разказывать Корневу названія растеній; старушка, отведя въ сторону Барскаго, подробно раскрашивала его о Грушѣ.
Иванъ Евстафьевичъ.... Авторъ считаетъ лишнимъ прибавлять фамилію, такъ какъ подъ именемъ и отчествомъ, да еще подъ названіемъ "дѣдушки", описываемое лицо извѣстно было всему театру и тогдашнимъ петербургскимъ любителямъ музыки; фамилію его рѣдко и зналъ кто изъ его друзей и многочисленныхъ знакомыхъ. Тридцать два года стоялъ Иванъ Евстафьевичъ, какъ столбъ, на мѣстѣ перваго контробасиста оперы; мѣнялись около него солисты, капельмейстеры, товарищи по инструменту ("коллеги", какъ онъ звалъ послѣднихъ); обросшій густою сѣдиной затылокъ Ивана Евстафьевича знай себѣ бѣлѣлъ на одномъ и томъ же мѣстѣ подлѣ контробасной, похожей на верблюжью шею, ручки. "Можно скорѣе отставить отъ него оркестръ чѣмъ его отъ оркестра", говорилъ про него одинъ изъ нашихъ композиторовъ, пародируя извѣстную остроту Ломоносова: "вотъ развѣ академію отъ меня отставятъ, а меня гдѣ отставить академіи?" Новые солисты, капельмейстеры, послѣ первой піесы, невольно взглядывали съ уваженіемъ на Ивана Евстафьевича, сразу уразумѣвъ что это стоитъ сила; въ отвѣть на этотъ лестный для музыканта взглядъ, Иванъ Евстафьевичъ, будто ничего не замѣчая, садился подлѣ своего колосса-инструмента и молча подчивалъ изъ серебряной табатерки табакомъ сосѣда віолончелиста. Мягкій, бархатный тонъ контробасиста извѣстенъ былъ всему музыкальному Петербургу; устраивался ли септетъ въ избранномъ кругу знатоковъ, безъ Ивана Евстафьевича дѣло не обходилось. "Надо послать за дѣдушкой", говорили знатоки, устраивая у себя октетъ или другую піесу съ контробасомъ. Въ оркестрѣ, онъ и литаврщикъ, почти сверстникъ Ивана Евстафьевича, были тяжеловѣсомъ одерживающимъ подымавшіяся иногда колебаніе и качку: уносились ли впередъ разгорѣвшіяся въ концѣ огненнаго allegro первыя скрипки, Иванъ Евстафьевичъ, точно соборный колоколъ, мѣрно благовѣстилъ настоящій тактъ, и скрипки, опомнившись, обѣ гались, будто внуки, подталкивая другъ друга, къ твердачудѣдушкѣ; отставали ли неповоротливые віолончели, запутавшись какъ въ тенегѣ въ трудномъ пассажѣ, и віолончели спѣшно подходили, перепрыгнувъ чрезъ два-три такта, къ неколебимой доминантѣ стараго контробасиста. Фальшивый тонъ не пролеталъ тоже ни разу мимо опытнаго уха Ивана; Евстафьевича; "фисъ", замѣчалъ онъ вслухъ, или послѣ піесы, проходя мимо промахнувшагося, говорилъ ему на ухо: "вдругорядь фисикъ, сударь, фисикъ потрудитесь взять". Музызыкантъ краснѣлъ. "Разокъ-то ничего; и на старуху бываетъ проруха", оканчивалъ свой выговоръ Иванъ Евстафьевичъ Барокій на репетиціи часто пускалъ, на встрѣчу контробасу, звонкій, невяжущійся, фальшивый тонъ; капельмейстеръ, переглянувшись со скрипачемъ, смѣялся. "Дури, дури", добродушно говорилъ Иванъ Евстафьевичъ, зная что этотъ не проврется; другому бы безъ церемоніи сказалъ онъ: "це, сударь".
-- Что, братъ, коллега? Али не по зубамъ? острилъ онъ во время игры надъ тонконогимъ франтикомъ, вторымъ контробасистомъ, когда у того, въ трудномъ мѣстѣ, заплетались пальцы и вылетали изъ-подъ смычка звуки похожіе на звукъ сапожной щетки.-- Вскочи верхомъ на контробасъ-то, авось вывезетъ, добавлялъ онъ, поглядывая искоса какъ "коллега", весь въ лоту, хлопочетъ безъ толку около инструмента.
Контробасисты обижались, и хотя побаивались Ивана Евстафьевича, но нѣкоторые жаловались на него инспектору музыки или капельмейстеру.
-- Это невозможно, Herr Kapellmeister, жаловался нѣсколько разъ на него, картавя по-берлински, съ бородкой и стеклышкомъ въ глазу, заѣзжій шарлатанъ-контробасистъ, пріѣхавшій въ Россію съ тою надеждой что его будутъ слушать варвары.-- Нельзя играть, man kann nicht spielen mit Иванъ Эстафитшъ, говорилъ онъ.-- Во время игры онъ острить, reiset Witzen, Herr Kapellmeister.
Капельмейстеръ призывалъ Ивана Евстафьевича на очную ставку; невозмутимо выслушавъ выговоръ и замѣчаніе что надобно быть вѣжливымъ, старикъ, тутъ же отвѣтивъ ему "слушаю, сударь", замѣчалъ жаловавшемуся товарищу: "а все-таки вдругорядь-то, коллега, почище выбери пассажикъ-то; возьми на гаузъ; поучи съ женой." Капельмейстеръ, разсмѣявшись, упрашивалъ истца оставить дѣло; но жаловавшійся уже держись въ слѣдующей піесѣ; какъ соколъ налеталъ на бѣдняка съ насмѣшками за всякую ошибку Иванъ Евстафьевичъ.
Трудно было бы рѣшить даже опытнѣйшему лингвисту и филологу на какомъ языкѣ Иванъ Евстафьевичъ говорилъ съ товарищами-иностранцами, въ первое время обыкновенно ни слова не понимающими по-русски. "Шпрингбогеномъ, коллега, шпрингбогеномъ; вотъ такъ", говорилъ онъ; коллега понималъ и заставлялъ прыгать смычокъ свой. "Подгогь, малеленечко, нидриговато"; товарищъ-Нѣмецъ подымалъ на полтона настроенную низко струну. "Вотъ, теперь гутъ", одобрялъ, подчуя его табакомъ и оглядывая оперную публику, Иванъ Евстафьевичъ. "Не само форте; вартъ маленько.... Цу фри, коллега; наша рѣчь впереди. Вотъ теперь съ Богомъ.... Закресчендирывай помаленьку.... Ай да коллега! Гутъ! Цѣны нѣтъ! Лихо!" похваливалъ Иванъ Евстафьевичъ, возя смычкомъ по контробасу.
Иванъ Евстафьевичъ ничего сроду не пилъ, но любилъ поѣсть и самъ мастерски готовилъ нѣкоторыя кушанья; онъ былъ большой хлѣбосолъ, и въ Ивановъ день, 29го августа, приглашалъ капельмейстера, Барскаго, литаврщика и человѣкъ пять, шесть друзей музыкантовъ, большею частію сверстниковъ. Столъ ломился отъ разныхъ кулебякъ, заливныхъ изъ осетрины, нѣсколькихъ сортовъ жаркаго; великолѣпнѣйшія наливки, настойки, шипучки, варенья съ особеннымъ мастерствомъ приготовляла Татьяна Алексѣевна. Пиръ длился иногда съ перваго утра до четырехъ, пяти часовъ слѣдующаго.