-- А зачѣмъ онъ говоритъ такіе пустяки? говорила внучка отходя отъ окна и надувъ губки.
Одиджды, часу въ пятомъ вечера, это было весною, хозяинъ сосѣдокъ, Клотцъ, невысокій, широкій и негнущійся, точно деревянный, лѣтъ сорока пяти-шести, человѣкъ, вышелъ съ трубкой, въ пальто, тоже необыкновенно твердомъ, будто сшитомъ изъ картона, къ своему палисаднику; хозяинъ Лучанинова, въ своихъ многочисленныхъ фуфайкахъ, тоже стоялъ у своей калитки.
-- А твоему секретарю, сосѣдъ, должно-быть вскружила тако голову моя фрейлейнъ, началъ Клотцъ, обернувшись къ сосѣду всѣмъ тѣломъ, такъ какъ шея у него, почему-то, давно не поворачивалась.
Сосѣдъ, хозяинъ Лучанинова, сдѣлавъ, означавшую у него улыбку, кислую мину, перешелъ улицу, и взявъ за руку Клотца, произнесъ своимъ сопрано:
-- Влюбленъ; я вижу; ganz verliebt, total... Что дѣлать? Fräulein ist eine hübsche Kröte.... Какъ быть? Молодъ.... Да вѣдь и мы съ тобой, Клотцъ... Помнишь ли Кенигсбергъ?
Старикъ засмѣялся; впрочемъ по его красному, съ синими жилами, сморщившемуся еще болѣе отъ смѣха лицу, всякій бы заключилъ скорѣе что онъ слезно плачетъ.
-- Что жь Кенигсбергъ? отвернувшись, опять безъ поворота шеи, точно девевянный мужикъ, какихъ, сотнями въ день, вырѣзываютъ отъ руки наши подъ-троицкіе скульпторы, мрачно отозвался Клотцъ;-- это другое дѣіо; мы были газелями тогда... А сдѣлались мастерами, поженились....
-- Да, это правда, Клотцъ; мы мастерами поженились, вытирая рукавомъ фуфайки текущія по щекамъ слезы, подтвердилъ хозяинъ Лучанинова;-- мы поженились.
Клотцъ болѣе не поворачивался; хозяинъ Лучанинова стоялъ минуты съ двѣ, поглядѣлъ по сторонамъ и побрелъ чрезъ улицу въ свои владѣнія.
-- Влюбленъ? вся вспыхнувъ, мысленно повторила, сидѣвшая у окна за работой, молодая сосѣдка Лучанинова; она нагнулась еще больше надъ шитьемъ; рука съ иглой задрожала.