-- Не у тебя ли мои очки, Маріанна? спросила бабушка. Дѣвушка порылась въ своей корзинкѣ и подала ей ножницы.
-- Въ умѣ ли ты? Окуляры я спрашиваю.
Внучка отыскала очки и воротилась къ окну; въ это время въ окнѣ своей квартиры показался Лучаниновъ.
-- Здравствуйте, Маріанна Александровна, сказалъ онъ.
-- Здравствуйте, отвѣчала вполголоса дѣвушка, опять зардѣвшись вся и наклонившись еще ниже надъ работой.
Языкъ, на которомъ объяснялись между собой бабушка и внучка, былъ какая-то смѣсь русскаго съ польскимъ и нѣмецкимъ; въ лексиконѣ старухи больше было польскихъ и бѣлорусскихъ словъ; у внучки преобладали русскія и нѣмецкія. Эти два существа, привязанныя другъ къ другу, похожи были на два дуба отъ одного корня; одинъ столѣтній, разбитый грозою, уже едва одѣвающійся кое-гдѣ листьями, гніетъ; другой, молодой, крѣпкій дубокъ зеленѣетъ подлѣ своего разрушающагося предка. "Хорошо если успѣетъ этотъ свѣжій, молодой отростокъ окрѣпнуть, возмужать, подъ защитою стараго, уцѣлѣть отъ вѣтра, отъ ѣдущаго бездорожицей гуляки, отъ руки безсмысленнаго ребенка баловня", думаетъ самъ про себя прохожій. "А ну какъ сломитъ это полное жизни, но еще тоненькое деревцо осенній вѣтеръ, задѣнутъ колесомъ, или такъ, для забавы, срѣжутъ юный отростокъ чтобы потомъ швырнутъ, забыть о немъ." Эти опасенія тревожили Лучанинова; сердце сжималось у него, кровь закипала ключомъ, когда какой-нибудь проходившій переулкомъ щеголь наводилъ стеклышко, замедляя шагъ, чтобы полюбоваться на мелькнувшую въ полукругломъ окнѣ головку дѣвушки со вьющимися волосами, съ густою русою косой и съ румянцемъ, рдѣющимъ здоровьемъ, юностью и жизнью. Никому, даже Корневу, съ которымъ онъ былъ откровеннѣе чѣмъ съ братомъ, не сообщалъ онъ о своемъ новомъ знакомствѣ; ему было не то стыдно, не то жаль, дѣлиться, говорить о чувствѣ, не уясненномъ еще хорошенько самому себѣ. Такъ жаль бываетъ дать въ руки гостю свѣжій, только что поставленный въ стаканъ съ холодною водою, букетъ, еще съ дрожащими на лепесткахъ кристальными каплями утренней росы.
Ревниво скрывая его всѣхъ свою новую, завѣтную думу, нянѣчась съ нею, Лучаниновъ оставилъ и правителя, и остальныхъ не многочисленныхъ своихъ знакомыхъ; знакомые, приписавъ это недостатку средствъ, самолюбію, мѣшавшему молодому человѣку являться въ общество въ поношенномъ фракѣ, скоро позабыли о немъ. Истинная причина одиночества не ускользнула однакоже отъ наблюдательнаго ока канцелярскаго психолога "старшого." "Заразился, ваше высокородіе", замѣчалъ унтеръ, въ концѣ своего отвѣта на вопросъ правителя:-- нѣтъ ли въ канцеляріи Лучанинова? Психологъ позволялъ себѣ по временамъ дѣлиться и съ правителемъ плодами своихъ многочисленныхъ, весьма любопытныхъ подчасъ и разнообразныхъ наблюденій; это дѣлалъ онъ, впрочемъ, только когда замѣчалъ что "ихъ высокородіе въ духѣ". Правитель, отправляя на домъ Лучанинову бумаги для перевода, ничего не отвѣчалъ на сообщеніе психолога, но думалъ про себя: "нѣтъ, что-нибудь другое. Что жь сосѣдка? Съ кѣмъ этого не бывало въ молодости?"
Былъ Троицынъ день, Pfingsten; весь городъ съ утра собирался въ зелень (in's Grüne); утро было ясное, тихое; бѣлая и лиловая сирень, акація, шиповникъ, освѣженные наканунѣ теплымъ дождемъ, благоухали въ палисадникахъ пригорода, гдѣ квартировалъ Лучаниновъ; анютины глазки и гвоздика горѣли, точно раскаленные угольки, на узенькихъ полоскахъ чернозема, которыми окаймлены были палисадники; хозяинъ Лучанинова, въ новомъ сюртукѣ и бѣломъ галстукѣ, въ высокой, старомодной, поношенной, но вычищенной шляпѣ, тоже потащился, подъ руку съ разодѣтою, высокою и худою своею старухой, въ зелень; на плечѣ висѣлъ у него на палкѣ огромный бѣлый узелъ съ буттербротами. Поровнявшись съ окномъ, на которомъ сидѣлъ Лучаниновъ, онъ приподнялъ шляпу и проговорилъ плачущимъ тонкимъ голоскомъ своимъ: "in's Grüne". Вытянутая какъ фланговый солдатъ хозяйка вели* чаво, не глядя, присѣла на вѣжливый поклонъ постояльца. "А вы, Herr?..." продолжалъ хозяинъ. Съ той поры какъ Лучаниновъ, однажды, попросилъ недѣльку подождать слѣдующую за мѣсяцъ квартирную плату, хозяинъ сталъ его называть просто Herr....", убавивъ почему-то обычный прежній титулъ: Gouvernements Secretaire.
-- Да никуда, отвѣчалъ Лучаниновъ: -- думаю сходить къ обѣднѣ и усѣсться за письмо.
Хозяинъ приподнялъ шляпу и продолжалъ свое торжественное шествіе подъ руку со своею раскрахмаленною Frau-Gemablin. Лучаниновъ усѣлся опять за подоконникъ, наблюдая то и дѣло высыпавшія изъ калитокъ домовъ разодѣтыя семейства съ узелками; дѣти въ новенькихъ, свѣжихъ платьицахъ прыгали, смѣялись, предвкушая оживляющій ихъ праздничный, ясный день, вѣнки изъ луговыхъ цвѣтовъ, можетъ-быть музыку и танцы, тамъ, за городомъ, въ рощѣ, въ благовонномъ воздухѣ сосны, березокъ, тополей. У сосѣдокъ окно было завѣшено. Но вотъ, отворилась широко ихъ уставленная березками калитка, и на тротуаръ вышла дѣвушка въ бѣломъ, убранномъ бантами изъ широкихъ красныхъ лентъ, кисейномъ, въ первый разъ длинномъ, платьѣ; изъ-подъ ооломенной, съ широкими полями, шляпы глядѣли темносиніе глаза; на жаркомъ личикѣ горѣлъ, кажется ярче лентъ и бантовъ платья, румянецъ и восторженная радость; выйдя на тротуаръ, дѣвушка оправила букетъ цвѣтовъ, который держала въ рукѣ, и поклонилась Лучанинову. Онъ поднялся съ окошка и раскланялся со старушкой, выплетавшеюся, съ молитвенникомъ въ рукѣ, вслѣдъ за внучкой, изъ калитки.