-- Ужасно вымочило иныхъ; это жаль, говорила дѣвушка, сидя у окна и наблюдая бѣгущихъ.-- Но воздухъ-то, воздухъ какой! Чудо!
Наконецъ дождь прошелъ. Лучаниновъ, послѣ чая, простился и пошелъ бродить по аллеямъ; солнце садилось; мимо бульвара, по канавѣ бѣжали мутные потоки воды; два босые мальчика валандались въ лужѣ; липы, съ отяжелѣвшими отъ дождя листьями, точно задумавшись стояли по бокамъ аллеи; "Im Mai, im Mai!", доносились откуда-то горловые голоса подгулявшихъ "въ зелени" подмастерьевъ; по аллеямъ брели промокшія женщины въ накрытыхѣ носовыми платками шляпкахъ, мущины съ дамами и безъ дамъ, съ дѣтьми на рукахъ и съ узлами.
Лучаниновъ не видалъ, впрочемъ, мимо идущихъ; въ ушахъ его еще звенѣлъ дѣвичій, чистый голосъ: а воздухъ-то, воздухъ! Чудо! "Думаетъ ли этотъ роскошный, одинокій, выросшій на каменистой, жесткой, безучастной почвѣ цвѣтокъ, какъ опасно, какъ непрочно его положеніе? Умри сегодня, завтра старуха, куда дѣнется это неопытное, беззащитное созданье? А ей, вотъ что ужасно, кажется, ни разу не приходило этого въ голову? Есть шляпка, вьется безъ щипцовъ темный и мягкій локонъ, ботинки съ пряжками вчера купила бабушка, есть платьице съ красными лентами, букетъ изъ лилій, гвоздикъ и бѣлыхъ розановъ; румянецъ и здоровье есть, безцѣнный даръ роднаго поля, рощи, юности; воздухъ такъ чистъ пока; сиренью пахнетъ, ландышемъ; любимая марта принялась, герань цвѣла весною на окошкѣ. Чего еще? А тамъ.... Да будь что будетъ! Тучка набѣжитъ, разсѣется, и снова будетъ ясно, какъ въ лѣтній день послѣ дождя, когда услужливый вѣтерокъ прогонитъ съ синяго неба всѣ, всѣ эти досадныя, "противныя", какъ она говоритъ, тучи." Такъ бесѣдовалъ съ собою нашъ герой. И граціозный, живой образъ дѣвушки явился его внутреннему оку съ такою ясностью, точно пролетѣла она предъ нимъ, вся сіяющая, стройная, въ своемъ новенькомъ платьѣ съ лентами, въ соломенной тирольской шляпкѣ.
Мысль о потерянномъ имѣньѣ змѣей подошла къ сердцу. "Im Mai, im Mai," долетали опять откуда-то до него голоса пьяныхъ подмастерьевъ. Лучаниновъ теперь только замѣтилъ что совсѣмъ стемнѣло; онъ воротился и пошелъ къ дому. Тяжкимъ, удвоеннымъ грузомъ легло ему теперь за душу свое несчастье; не зналъ онъ любитъ ли она его; "но еслибы," подумалъ онъ, вспыхнувъ весь, "и любила, что жь, я заставлю ее нуждаться, бѣдствовать, ее, рожденную для счастья?" Теперь не уповалъ онъ черезчуръ за трудъ, хотя до тяжкаго труда у него еще не доходило; онъ видѣлъ все-таки "цвѣточки", какъ говорится, а "не ягодки". "Ея не знаютъ; не видалъ никто; увидитъ какой-нибудь богачъ, тогда прощай; онъ, можетъ, и не влюбится; иные смотрятъ вѣдь на жену какъ за мебель для гостиной, для бальной залы. Болтать, протягивать милостиво одному, другому съ лаской руку, лгать, этому не долго научить всякую женщину," а эта даже самоучка. Ее сейчасъ введи въ салонъ, не растеряется, войдетъ точно въ свои владѣнія, не струситъ."
Приблизясь къ дому сосѣдокъ, онъ услыхалъ задумчивый молодой полуголосъ, напѣвавшій какую-то русскую пѣсню.
-- Бабушка, я передѣлаю вамъ чепчикъ, раздалось изъ окна послѣ пѣнія.
-- Ну, вотъ еще; испорти; чѣмъ онъ тебѣ не нравится; онъ не дешево заплаченъ.... этотъ чепецъ изъ дорогихъ; купленъ за кермашѣ въ Креславлѣ....
Лучаниновъ вошелъ въ свою квартиру и отворилъ окна; не зажигая свѣчи, онъ снялъ пальто и улегся на диванѣ. Въ отворенныя окна комнаты плылъ свѣжій воздухъ, донося, вмѣстѣ съ запахомъ сирени, дѣвичій голосокъ, задумчиво напѣвавшій, про себя, какую-то протяжную, съ дѣтства знакомую мелодію.
XXIV.
Часовъ въ десять утра, въ сентябрѣ мѣсяцѣ, съ одной изъ петербургскихъ площадей, неомотря на изморозь и холодъ, валила толпа народа; между идущими, впереди ѣдущей шагомъ извощичьей кареты, шелъ, заложивъ руки назадъ, въ толстомъ вигоневомъ пальто, графъ-охотникъ, съ которымъ мы познакомили читателя въ Венеціи; подлѣ него, въ мѣховомъ пальто и съ папкою, вѣроятно съ нотами, шелъ Барскій.